Семья Тибо (комплект из 2 книг)

Немудрено впасть в священный транс, как тот пёс из анекдота, сказавший при взгляде на баобаб: "Это неописуемо!" Роман-река, восемь самодостаточных книг в одной, два десятелетия работы, Нобелевская премия, "последний психолог в европейской прозе". Бр-р-р. Встряхнулись и описываем - ибо всё описуемо. "Семья Тибо" - именно та книга, которой кажется, понятная книга с предсказуемыми успокоительно классическими внутренностями, - многоступенчатая сага, умозрительная конструкция, устроенная согласно традиционной формуле "эпоха + некое семейство", где сюжет нетороплив, словно онтогенез дерева, и зависит не столько от внешних событий - адище Первой мировой, многоречивые социалистические конгрессы, отдаленный гул русской, прости господи, революции - сколько от умения автора менять интонацию и угол зрения, а львиная доля внимания уделяется поискам персонажами своего "я", утраченного времени и хоть какого-нибудь смысла жизни. "Эпохой" что угодно не назовут - это, понятное дело, когда трясёт по полной программе и мир ощутимо рушится, а "семейство" - конечно, все люди вообще, для оперативности суженные до собирательных образов и чистых функций. Ниша эта более чем надежно освоена Л. Н. Толстым, но дю Гара подражание совершенным образцам ничуть не смущает (он его и не думает вуалировать), равно как и возможные сравнения не в его пользу: мол там не дотянул, сям не воспарил, небо над Аустерлицем бледновато, дуб неубедительный, Наташа недостаточно резво скачет - не беда. Автор явно по велению сердца вступает на это поле претенциозных экспериментов, но оно широкое, всем места хватит, только вот передвигаться по нему нужно с миноискателем - шаг вправо - впадёшь в мессианский тон, шаг влево - не отмоешься от тривиальных мыслей второстепенных героев, которые благодарные потомки непременно станут цитировать рядом с твоими инициалами. Или не станут, неблагодарные.

Вот и я готова спекульнуть на второстепенном в ущерб (или во благо, нет, точно в ущерб) основному. Там внутри есть не самый внятный персонаж, большую часть отведенного ему времени призванный вызывать брезгливую жалость - это секретарь самого увесистого Тибо, Отца с большой буквы. Персонаж этот зачем-то карлик (давно уже пора мне разъяснить роль карликов в мировой литературе, преследуют они меня, недобро сверкая глазами) и маньяк-изобретатель, одержимый мечтой осчастливить человечество совершенно необходимыми инновациями, и важнейшая из них - сделать яйца квадратными. Куриные. Чтоб не раскатывались, были удобны в транспортировке и складировании, и не требовали подставки за чинным завтраком. Ещё у него есть задача фиксировать существование прочих действующих лиц вопросительным приветствием: "А, это вы?", - но не суть. Эти трогательные яйца для меня - самый выпуклый образ романа и его незапланированное олицетворение. Весь он такой - геометричный во вполне практическом смысле, заботливо выращенный квадратно-гнездовым способом, укреплённый сложной системой противовесов ради устойчивости вложенных в него идей, наилучшей их освещенности со всех сторон и гарантированной доходчивости. Не каждый посчитает это недостатком, но меня раздражает, когда точки сборки блоков слишком заметны.

Вот два папаши: Тибо - воплощение надёжного буржуазного духа, оплот и ревнитель католической веры, общественной морали и личной нравственности, благотворитель и домашний деспот, никем не любимая неповоротоливая громадина - его образ явно недостаточен, чтобы быть единоличной персонификацией отмирающей Франции, тут нужен Фонтанен - эфемерный отец дополнительного семейства, неудачливый авантюрист, прельстительный негодяй, слабак и, знамо дело, гугенот. Изничтожать первого будут долго, в мучительных подробностях физических и душевных мук, с описанием агонии в формате отдельного романа, второй испустит легкомысленный дух, не приходя в сознание, оставив по себе короткую записку типа "Привет семье!" Да-да, отцы умрут, и это в такой же мере спойлер, как и то, что все рано или поздно уважать себя заставляют, не сумев выдумать ничего лучше. Более того, умрут и дети (которых предсказуемо по двое с каждой стороны - у одних волевая челюсть, у других - обаятельная улыбка), но не поголовно, а только стратегически важные и симметричные (автор уверен, что у Смерти, как и у прочих всадников Апокалипсиса, есть точнейший инструмент для вскрытия характера). Но до этого они вдоволь покопаются в полученном прогнившем наследстве, повоплощают собой Францию переломного момента: неопределившуюся, неуверенную, потерявшую почву под ногами и царя в голове, то фатальным образом заблуждающуюся на свой счет, то прорывающуюся к недосягаемым высотам прекрасных истин. Им всем придётся очень много говорить и писать, дю Гар не примет ничьей стороны и в каждого вложится равномерно и по максимуму. Если есть в начале серая тетрадь, полная юношеских грёз и заблуждений, будьте спокойны, с другого конца появится и черная, вся сплошь размышления на пороге небытия. На каждую речь аббата найдётся проповедь пастора, в каждом социалисте - свой социал-патриот, каждому атеисту - окоп под огнём, на каждую темпераментную морфинистку - персональный паровоз, и весь мир познания - за каждую слезинку ребенка. И если где-то кто-то спросит: "Кто прав, Ленин или Плеханов?", в другом месте обязательно прозвучит вопрос: "Муссолини - красавчик?". Каждому миру - своя война.

Что же станет с родиной и с нами - непонятно, пролетарии всех стран - необъединимы, добро и зло - неразличимы и несущественны, мыслей много, а героев - маловато будет, и в определённый исторический момент автор начинает в качестве подкрепления добавлять одноразовых целыми пачками, они тоже все говорящие - окулисты, художники, дипломаты, водопроводчики, каждой твари по паре - чтение становится почти невыносимым, превращается то в стенограмму ораторских выступлений, то в сводку с фронтов, то в пламенное воззвание наивного визионера о нравственной эволюции, вообще не в литературу... всё будет не так или вовсе не будет, яйца не только раскатываются, но неминуемо бьются, текст прокручивается на холостых оборотах, пока читателю не остается единственный возмущённый вопрос: на фига? в смысле, зачем? Всё правильно, именно он-то и был главным. Но это до сих пор неописуемо.

Роже Мартен дю Гар. Еще месяц назад я была не в курсе даже существования человека с таким именем. Как выяснилось - зря. Теперь мне кажется, что творчество этого писателя нужно если не проходить в школьные годы, то хотя бы рекомендовать к прочтению в более взрослые годы. Хотелось бы, чтобы это имя было на слуху. "Семья Тибо", можно сказать, дело всей жизни дю Гара. Где-то этот роман пересекается с судьбой писателя, где-то с произведениями, повлиявшими на него.

Изначально роман издавался как восьмитомник, каждый со своим названием, со своей целью. Но все же это целостное произведение, несмотря на перерывы в повествовании в несколько лет. Я читала двухтомник, в который вошли все части, кроме "Лета 1914" и Эпилога. И говорю я о всех этих частях как о первом томе.

Я не люблю "Войну и мир", но я люблю "Отверженных". С первых строк "Серой тетради" мой мозг сверлила мысль: "Это же как у Гюго, то же настроение, те же ощущения, эта книга проникает в меня, я начинаю этим жить". Я буквально влюблялась в каждую строку, смаковала, растягивала. Да, что-то было затянуто и перетянуто, но чувство наслаждения и блаженства присутствовало все время. Правда, где-то с середины тома оно стало трансформироваться. Не исчезать, а превращаться из производного от "Отверженных" в самобытное, настоящее чувство.

Вот таким было знакомство. Общались с одной семьей, жили с ней, а узнали целую страну, целую войну, целую эпоху. ТО, что мне довелось прочесть это произведение определенно добавит мне поводов для гордости. Не знаю, решусь ли я перечитать эту книгу или советовать кому-либо. Но это был ценный опыт.

#спойлеры, #одинсплошнойспойлер, #пересказ, #нерецензия, #идитенах

Мы с Эдди сидели в креслах друг напротив друга, косплея советского "Шерлок Холмса". Мне люто не хотелось обсуждать роман, а Эдди только пролистал первую часть, надеясь на гомосексуальные откровения, а потом плюнул, смотрел общие впечатления в моём мозге, плевал ещё раз и принимался чертить нечто, что он называл "Суть флорентийской архитектуры".
Глубоко вздохнув, я начала:

• В те годы у людей не было сериалов. Тебе, Эдди, сложно представить мир, где нельзя придти вечером, сунуть попу в кресло и насладиться очередными коллизиями, как луисыальберто от семейных ссор переходят к красивым ухаживаниям.
• Спасибо за доверие к моей силе воображения, - голос у Эдди прозвучал сухо, - должен признаться, я и в современном мире не слишком чётко представляю себе картину подобного времяпровождения.
• Однако, люди так и живут. И сериалы долго были отрыжкой латиноамериканского производства, пока не пришёл Нетфикс и не надавал своим менеджерам по мозгам "Какого ютуба мы не гребём бабло из этой ниши?". А до того, как появились сериалы, были длинные книги. Это ужасно биологично, что людей тянет проживать вторую жизнь параллельно своей. Тем более такую, где беды остаются там же, на страницах книг- попереживал и будя. Всякие "Барчестерские башни", "Крэнфорды" - они потакали людскому желанию долго жить в обнимку с одними и теми же героями. Но пока романы держались в заданных классицистами рамках - нужны интрига, кульминация, завершение. Потом пришёл Толстой. Он сказал, что вообще ничего не нужно. Достаточно поставить на фон какое-то историческое событие и те, кому до фига интересно трахнется ли Наташа Ростова с Курагиным или побежит топиться - будут читать "классическую литературу". "Чтобы тебе было удобней, мы впихнули немного историчности в твой сериал, чтобы ты узнавал какую-то якобы полезную фигню, пока смотришь на чужие пострадашки".
• Читать дю Гара я всё равно не буду. Уверен, что и Андре Жид только перелистывал эту увесистую хрень, чтобы сделать вид "я ценю не только твои ягодицы, но и твои сочинения".
• Ну, не будем о сексуальной ориентации дю Гара, хотя, конечно, советские переводчики в послесловии снабдили меня шикарными эвфемизмами "взрослые отношения с Андре Жидом" и "дружба с Пьером Маргаритсом, которому посвящён весь роман, стала особенно тесной с 12-го года". Я сейчас о Толстом, о том, что он сумел потакать публике, сочиняя бессюжетное переплетение "кто кого любил", но вовремя впихнув якобы историчность. Толстой, как и Чехов, оказал на дю Гара неизгладимое впечатление. Фактически, дю Гар был юношей, воспитанным русскими классиками.
• Нельзя его без подготовки пускать в человеческое общество, - назидательно заметил Эдди. - Требовалось хотя бы несколько лет его ассимилировать.
• Я так понимаю, что ты упорствуешь в своём желании ни в коем случае не обсуждать со мной это произведение? Я бы сама не стала, но мне надо для "Долгой прогулки".
• Написала бы в одно слово "говно", получила бы три балла, гарантирую. Впрочем, я согласен отсмотреть наиболее интересные моменты. Угадай, к кому, чьё имя совпадает с названием романа, нам стоит пойти?
• Ты имеешь в виду..., - я радостно закусила губу, став похожей на Анастейшу Стил после боксёрского матча. - О Боже, да! Пойдём к нему! Он просто котик!

  Ритмично помахивая хвостом, с чашкой чая в правой лапе, немного зевая, Тибо шёл из кухни в гостиную, когда мерное течение утра прервали звонки и стуки в дверь. Чрезвычайно до отвращения радостные звонки и стуки. Всё ещё надеясь на лучшее, Тибо распахнул дверь и я с разбегу бросилась ему на шею.

• Мон шери, так бесконечно счастлива наконец тебя увидеть! Мы с книжкой. Дурацкой, но тебе не привыкать. Эдди, заходи, смотри, какой у него удобный диван.
• Вообще-то, мы бы хотели, если ты не против, воспользоваться твоим Дворцом памяти, - Эдди уже присел на диван и вытянул длинные ноги, заложив руки за голову.
• Ты видел наш Дворец? Эта правильность пропорций... Ты знаешь, Эдди весь месяц чертит загадочные архитектурные сооружения: нечто среднее между "Тюрьмами" Пиранези и рядом сводчатых арок из "Академии Платона" Рафаэля. Но ты же понимаешь, что мы не можем тащить в наш Дворец всякую дрянь, нам нужно только настоящее искусство. А твой Дворец такой демократичный!
• Да-да, конечно, - Тибо отступил и показал свободной лапкой на журнальный столик, - вон по центру стола.

• Значит начинаем!

  - Роман начинается с того, что в католической школе находят тетрадку одного из учеников, Жака Тибо, в которой он переписывается со своим другом. Тон послания таков, а признания в любви настолько жаркие, что не остаётся сомнений - между мальчиками существуют любовные отношения. Франция, конечно, всегда была крайне о-ля-ля, но даже для Франции 20-х годов тема гомосексуальности подростков была более, чем шокирующей. Хотя о чём я говорю, эта тема шокирует даже наше общество: мы ещё смогли примириться, что любовь между подростками возникает и в тринадцать лет, но то, что эти подростки могут принадлежать к одному полу, уже вызывает шок и ужас. После того, как нам показывают реакцию родителей подростков - от отрицания до попытки выставить плохой вторую сторону "он его совратил", повествование переносится к мальчишкам, которые, когда выяснилась правда об их отношениях, сбежали из дома и пытаются добраться до Африки.

• И вот тут то, что меня раздражает в книге, - перебил Эдди, указывая на журнальный столик, где голографическая крохотная фигурка Жака, меняя цвет, должный символизировать его эмоциональное состояние, бредёт по дороге, - улицы вокруг нет. Постоянная смена эмоционального состояния подростка нужна для того, чтобы скрыть один простой факт - дю Гар не описывает окружающую обстановку.
• Да, Эдди, ты прав, не думала, что найду когда-то человека, пишущего хуже Толстого, но дю Гар взял и эту высоту. Конечно, окружающей обстановке в "Войне и мире" до "энциклопедии эпохи" как, к примеру, в "Евгении Онегине", всё равно что программа колонизация Марса, которая начинается со слов "берём большой батут". Но это окружающая обстановка есть. А постоянная смена настроений персонажей "Семьи" должна скрыть тот факт, что автору не о чем писать. Есть эмоции, которые постоянно сменяются, вот ты глянь, глянь, сколько раз Жак поменял окраску с эмоциями, есть мысли автора, заметь, мысли автора, а не персонажа, пусть их трудолюбиво думает именно персонаж, но мысли персонажу обычно не слишком подходят, есть красивые драматичные истории, о них позже, но больше ничего: ни эпохи, ни развития. Кстати, о развитии. Тибо, раз ты всё равно свой чай не пьёшь, может, тоже поучаствуешь в обсуждении? Что требуется в истории этих двух подростков дальше?

• Я не хочу вам мешать и переставлять кружку. А что касается подростков: наверное, наиболее интересно, как дальше будут развиваться их отношения, когда столько людей против и отношений, и самих подростков.
• Бинго! Эдди, я тебе говорила, насколько Тибо котик! Интересна линия любви, тем более дю Гар задал будущий конфликт. Когда Жак и Даниэль случайно расстались в Марселе, Даниэль расстался с девственностью по настоянию молоденькой шлюшки и это разделило друзей, сделало их опыт несравнимым друг с другом, а потому и разрушило их полное взаимопонимание. Первая часть саги заканчивается душераздирающим письмом Жака, полным любви и нежности. И что мы видим во второй части? А то, что персонажей подменили. Хорошо, предположим, что год в исправительной колонии, где его держал отец, сильно сказался на Жаке и его характере. Но что не так с Даниэлем? Год назад они с Жаком уже пережили смущение, когда в гостинице ложились в одну постель. Они прекрасно осознавали, чего ждёт от них общество, а потому ощущение не как от любовников, а как от человека, которого все полагают любовником, должно у них оставаться, даже если все признания "все моё сердце полностью твоё" были выражением дружбы (вот такая вот странная дружба). Но Даниэль с порога, как приятелю, с которым только вчера в ВК болтал: "Ну, ты как? Живой? Ну, лады. Я тебе такое расскажу, закачаешься. Сегодня я со своей кузиной целовался, я её трахну скоро, будь уверен". Эдди, сейчас твоя реплика.
• Да фигу. Мои реплики утончённые и остроумные. Аналитическое говно оставляю тебе.
• Хорошо, скажу я: характеры персонажей переживают не развитие, а внезапные мутации. На эти овердопиццоттысяч страниц ты ни разу не можешь предсказать реакцию персонажа, потому что дю Гар пишет не то, что вытекает логически из персонажей и ситуаций, а то, что пришло в ту... в его светлую голову в семнадцатилетнем возрасте и даже спустя тридцать лет писанины так и не от плана. Персонажей нет. Бумц. Это схемки ходят, вон, присмотритесь, даже лампочки мерцают внутри них.

• Ну и где обещанный пересказ? - Эдди сцепил кончики пальцев и вроде бы интересовался исключительно собственным маникюром.
• Ты думаешь, я выдохлась, да? Фиг тебе. Теперь о плюсах. В отличии от толстовских, размером с бревно, аллюзий-намёков ("он зацвёл и дуб зацвёл"), дю Гар действует тоньше. Хотя отвратности добавляет то, что одни и те же приёмы он использует по нескольку раз. Вот Даниель и Жак видят, как перевернулась телега, едва их не задев, и погибла лошадь, а потом, спустя время, Жак идёт с Женни, сестрой Даниэля, и они видят, как автомобиль переезжает собаку. Тибо, ничего, что я при тебе о гибели собаки.
• Нет, нет, продолжай, - в глазах Тибо зажглись какие-то хищные огоньки.
• И понятно, что вид чужой смерти должен сближать, а то, что свидетелями обоих случаев гибели животных при Жаке были Фонтанены, должно символизировать, что свою любовь к Даниэлю, Жак должен перенести на его сестру. Но, Боже, как же это тупо! Ко всему, когда тема гибели возникает третий раз, причём в этот раз оправданно, когда топят новорожденных котят, а Антуан (старший брат Жака, доктор) только-только весь в мыслях против эвтаназии, задумывается: "А почему мы не ценим и не спасаем эти жизни, если для нас ценна любая жизнь?", эта сцена уже не срабатывает, потому что нас переюзали сценами с гибелью животных.

• Та же переюзанность у сцен с болезнями детей. Причём в этот раз общей схемы нет. Болезнь Женни должна продемонстрировать cилу молитвы и отрицания смерти, но потом дю Гар отказывается от веры в религию и вообще от пастора Грегори и все персонажи начинают так. Вон, в Дворце видно.

• А любовь между мальчишками будет иметь последствия? - раздаётся робкий голос Тибо.
• Энджи, ты права, а он хорош! - Эдди кивает головой.

• В том-то и дело, что последствий нет. Мальчишки могли сбегать из-за подозрений в гомосексуальности, могли всё лето проработать пасечниками в окрестностях Генуи или так любить марки, чтобы убить банкира ради коллекционной из Новой Гвинеи. По-настоящему связаны друг с другом только две части - "День врача" и "Смерть отца". Связаны исключительно темой эвтаназии и одна вытекает плавно из другой, когда после размышлений о ценности любой жизни, Антуан решается сам убить отца, чтобы остановить страдания его и всех заботящихся о нём домашних. Всё остальное - отдельные куски. Комми в СССР считали, что это роман о становлении социалиста. На самом деле и близко нет, потому что весь многотысячный роман с нобелевкой в анамнезе - просто пересказ несвязанных между собой событий. Тибо, ты расслабься, мы уже скоро уйдём, правда, Эдди?
• Уже почти ушли, - лениво отзывается развалившийся в диване Эдди, кажется намеревающийся немного поспать.
• Вот тут пусть покажут Рашель. Ага, отлично. Кстати, сколько у этого "социалиста" дю Гара интересных стереотипов о евреях и темнокожих. Такое вот презрительно-любовное "Ну, ничё-ничё, не плачь, если ты унтерменш, я тя всё равно трахну". Ладно-ладно, это иллюстрировать не надо. Вот Рашель. У неё во флэшбеках (нет, я не знаю, как Дворец настроить, чтобы он продемонстрировал манеру дю Гара выдавать инфы в час по геопотической порции, пока тебе эта инфа не станет до лилового гиппопотама) брат, покончивший с собой из-за своей жены, которая спала с собственным папой. И вот рашель сама связалась с этим папой Гиршем, больше всего похожим не на предка аленаделона, а на уже упомянутого гиппопотама. И её он тоже бросил. Она захотела его убить после этого? Ну, магнетическая личность, может, на Кроули дю Гар ваще намекал, кто ж его знает, француза нобелевского. Нет. Долго и упорно рыдает: "Ах, Антуан, на нашем пути непреодолимое препятствие - всё тот же богатый старик" (интересно, этот французский любитель Чехова опознал бы аллюзию?). Как, почему? Я понимаю, что поднимая темы гомосексуальности, бисексуальности, инцеста и эвтаназии, можно добиться многого, но недостаточно просто орать "инцестинцестинцест", надо хоть как-то обосновывать поведение персонажей. Пусть бы Рашель ехала убить Гирша и убиться самой - драматично, но хоть логично. Так нет. Она ехала, чтобы снова стать рабыней. Логично? Нет. Логично только для иллюстрации одной мысли, которая звучит в книге едва ли не напрямую - "негры и евреи рабские нации". Охрененно раздавали нобелевские премии.
• За лоботомию тоже нобелевку вручили, - на вполне человеческом лице Эдди расплывается улыбка чеширского кота.
• Любовь Жака вообще не выдерживает критики: он поговорил с Женни о теннисе и позлословил о приятеле и тут понял, что любит. А ещё он целовался с Жиз,которую считал сестрой и тоже полюбил. А потом сбежал. На три года. А когда вернулся, Болливуд быстренько переписал несколько приёмов: цветы выпали из рук, молния в окне, дождь. Три года всё любил. Вообще теннис и разговоры о нём - главный возбудитель секса во вселенной.
• Он влюбился в сестру своего друга, с которым сбегал? - Тибо чуть приподнимает тонкие кошачьи брови.
• Именно. Могу представить, что в семнадцать лет такое построение сюжета кажется до ужаса оригинальным - с мужиком не получается, значит чувства падают на женское подобие мужика. Но в реале, когда уже лет двадцать подряд дю Гар всё никак не может показать химии между Даниэлем и Жаком, чувства Жака к Женни отвратнее отвратительности - пусть любит, потому что так приказал автор.
• Ты Тибо про социализм расскажи.
• А что тут рассказывать? Это сериал, не роман. Действия не имеют последствий, словно мы смотрим "Том и Джерри". Думаю, к моменту написания части про социализм, дю Гар разочаровался и в коммунистической идеологии. Рассуждения Жака общие, он говорит одними сплошными лозунгами. "Интернационал, единение рабочих" - в моём детстве такая дрянь стояла на крышах домов, тускнея с каждого дождя. Сволочь Мейнестрель, который припрятывает бумаги, способные предотвратить войну, чтобы вызвать усталость рабочих и их революцию - вот точный образ социалиста, который рисует дю Гар. И, как ни странно, образ намного более выпуклый и близкий к истинному положению вещей, когда по Европе бродил не призрак, а толпы социалистов с пустыми лозунгами, обещавшие за деньги каких-нибудь Максимов Горьких утопию вот прям щаз, в которую так легко поверить, проживая на вилле в Неаполе.

• Вывод?
• Вывод? Книга - говно. Сериал, где герои впадают в кому, борются с нищетой и умирают, чтобы оживить сюжет. Без психологии. События. События, которые происходят. Без смысла. Без цели. Что-то идёт. Шелест. Бесконечный шум пустоты.

• Скажи, он настоящий котик!

  Тибо пытается выпить чаю, но он остыл. Идёт на кухню, выливает чай в раковину, кружку ставит в посудомоечную машину. Смотрит в окно и обращается ни к кому конкретно, просто стараясь выразить собственное недоумение:

• Кто это вообще был?

Том 1

Влезаем в первый вагон. Название первой главы - "Серая тетрадь". Секретная переписка экзальтированных подростков. Повеяло Жидом и "Фальшивомонетчиками". Это эхо еще отзовется на последующих страницах, когда Даниэлю попадутся "Яства земные", в которых он почувствует такое дуновение свободы, что крышу у него совсем снесет. Приготавливаюсь к повествованию о сумасбродствах и чудачествах молодежи. От "Серой тетради" веет искренностью, непонятной филистерам. Но эта линия не получает развития. Побег не удается Даниэлю де Фонтанену и его другу Жаку Тибо, второго отец и вовсе помещает в исправительную колонию для подростков Круи. Наступает самый напряженный момент. История поворачивается к читателю стороной, очень схожей в чем-то с "Джен Эйр". Невыносимые издевательства над детьми, атмосфера морального насилия. Описано настолько хорошо, что автору не нужно прибегать к шокирующим физиологическим подробностям (а в современной литературе только этим и берут, привет, Янагихара!). Сердце бьется где-то в висках, но наконец Жак на свободе! Он спасен!

Персонажи книги живут более инстинктами, чем волей или разумом. И почему, помилуйте, "Семья Тибо"? Это вам не прустовские Германты, Тибо тут, по сути, всего три: отец-патриарх и два сына - Жак (младший) и Антуан. Фокус внимания автора перемещается на старшего брата. Именно Антуан теперь его интересует как герой. Он врач, и инстинкты медика в нем сильнее движений души. Антуан, видимо, мил автору тем, что он - человек деятельный. Любовь - не его конек. Да и в его отношениях с Рашель чувствуется какая-то патология. Рашель, в описании дю Гара, не более чем молодая здоровая самка, равнодушная к судьбе собственного ребенка и одержимая страстью к бывшему мужу, славящемуся своей жестокостью. Эта история оказалась главным любовным разочарованием Антуана. Но он превозмогает его благодаря занятию медициной. Рассуждениями о врачебном долге первый том, собственно, и заканчивается.

Том 2

Следующий вагон. Политический.

Очень неровный текст. Автор описывает очень подробно несколько дней из жизни героев, чтобы затем вернуться к ним лишь спустя годы. Тибо и так-то было немного, а после смерти отца остаются только браться - Жак и Антуан. Сама эта смерть - поистине эпическое событие. Автор не скупится на описания физических страданий, выпавших в на долю старшего Тибо. Он агонизирует. Натурализм описаний, несомненно, восходит к Золя. И не только он. Политическая линия романа проникнута гуманизмом и заботой о простых людях, что также было свойственно французскому классику.

Время накануне Первой мировой войны писатель пытается воплотить в его самых прогрессивных проявлениях. Здесь взгляды братьев расходятся: если Антуан выбрал стезю врача и ведет образ жизни преуспевающего медика, то Жак, отказавшийся от наследства и всех привилегий, ведет скромную жизнь левого журналиста в Женеве. Здесь он близко сходится с интернациональным кружком анархистов. Его члены рассуждают о Ленине, близости войны и необходимости организации всеобщей забастовки. Жак проникается этими взглядами. С критикой буржуазного общества на устах он возвращается в Париж. Брат Антуан поражен его пылом, его непримиримостью. Вот какие слова Жак бросает ему во время спора:

Но не весь том состоит из подобной публицистики. Вскользь затрагивается тема отношений Антуана с легкомысленной замужней женщиной, а также метания Жака между Жизель и Женни. Но своей задачей автор видит явно не проникновение в душевную жизнь героев, а создание широкой панорамы политической и общественной жизни 1914 года. Читается тяжеловато, несмотря на довольно объективный исторический анализ причин начала войны. Немного смущает обеление Франции, которая якобы вступила в войну лишь потому, что ранее заключила договор с Россией о помощи в случае военного конфликта и не могла его расторгнуть. Как будто у французского империализма не было своего шкурного интереса. С такой оценкой политических событий согласиться не могу. Дю Гар упрощает. Кроме того, его образы революционеров сухи и несимпатичны. Нет, звезда политического романа до прихода в литературу Грэма Грина пока не взошла. Приходится проглатывать сотни страниц диалогов в стиле газетной публицистики. И безо всякой интриги. Очень слабая завязка.

Том 3

Поездка в последнем вагоне покажется нам бесконечной. Сколько текста, и зачастую бессмысленного притом! Вспоминается сакраментальное "Краткость - сестра таланта". Да и не литература это вовсе, а в лучшем случае публицистика. Том насыщен политическим анализом событий (как и предыдущий), диалогами с пространными размышлениями о будущих путях человечества, о войнах, о гуманизме...

Линия антагонизма братьев здесь продолжается и раскрывается во всей полноте. Жак - сильный трагический образ романтика-пацифиста, отдавшего последнее дыхание за службу человечеству, пусть и во многом иллюзорную. Его брат Антуан, видя неумолимое приближение смерти, меняется и становится более близким Жаку-бунтарю. Через эти два образа дю Гар показывает человеческие судьбы на фоне беспрецедентной кровавой бойни, развернувшейся в Европе. И хотя автор симпатизирует борьбе масс за новую жизнь, весьма характерным является выбор героев. И Жак, и Антуан - буржуа, пусть и ведущие не совсем типичный для их класса образ жизни. Поэтому роман, в сущности, получился конформистским. Да и рассуждения о Вильсоне, американском президенте, призванном принести в Европу мир, кажутся мне наивными и очень распространенными среди прогрессивных представителей тогдашнего французского правящего класса. Хотя в Антуане и Жаке есть многое и от русских интеллигентов.

Почему роман шел у меня со скрипом и в итоге оставил после себя неприятное послевкусие? Ну конечно, потому, что его нужно рассматривать в контексте тогдашнего литературного процесса. Написанный старомодно, тяжеловесно, со множеством лишнего, поддающегося усечению и сокращению, этот текст не выдерживает никакой конкуренции с литературой модернизма, как раз переживающей свой расцвет в 1920-е гг. Даже если не вспоминать Пруста, Кокто, Жида, Мережковского, Белого, Набокова и прочих, то даже сравнение с признанными мастерами реализма и социального панорамирования Золя и Гюго "Семья Тибо" проигрывает.

Все-таки в истории человеческого сердца и литературы остается искусство, а не прилежно записанные, но школярские по форме рассуждения о пользе всего хорошего против всего плохого. Даже предсмертному дневнику Антуана не дано было тронуть мое сердце. В том время как у Набокова в "Приглашении на казнь" мы читаем удивительные страницы, несмотря на условность и фантастичность происходящего, наполненные правдой экзистенциального страдания и одиночества.

Все-таки не удалось удержаться от сравнений. Вылезаю из поезда пропыленной, практически утратившей вкус к чтению. Пришла пора посмотреть наверх и увидеть новые звезды.

Есть ощущение, что толчком для написания книги послужил другой роман-эпопея, значительно шире известный в мире – толстовский Война и мир. Сравнивать их не хочется, несмотря на то, что аналогия просматривается достаточно четко, просто замечу, что Роже Мартен дю Гар отнюдь не Лев Толстой.

Кроме того, в «Семье Тибо» местами бросаются в глаза некоторые элементы биографичности событий. Они как-то по-особенному цепляют во время чтения. Не буду убеждать никого в собственной сверхпроницательности, а честно признаюсь, что внимательно прочла комментарии в конце второго тома книги и убедилась, что как раз те места, что оказались притягательными и яркими для меня, писатель черпал либо из собственной биографии, либо из жизни окружающих.

Начало книги обескураживает – содержимое голубой, пардон, серой, тетради не может не вызывать недоумения – на рубеже 19-20 веков 14-летние мальчики-подростки, нежно влюбленные друг в друга, - явление, не очень распространенное даже в Европе. Нет, ничего такого, к чему мы привыкли в литературе века 21-го, но эффект неожиданности сработал. Еще более неожиданными оказались последствия для одного из беглецов, чей отец не проявил должную толерантность и отправил сына в колонию имени себя во искупление гипотетического греха. Прямо повеяло УК СССР…

Кстати, книга вообще очень часто отсылала меня в социалистическое прошлое родной страны – это и обида за то, что в 1917-м революция рванула именно в России, и автоматическое напевание строк из Интернационала (даже не подозревала, что этот текст врезался в память навеки), и воспоминания о магии демонстраций с морем красных полотен и громом лозунгов… Не скажу, что эти возвраты в прошлое вызвали приятные эмоции. Скорее, они меня удивили, ибо ностальгии по тем временам я испытываю не больше, чем любой нормальный человек, вспоминающий свое детство. Но это так, небольшое лирическое отступление.

Семья Тибо – это весьма упрощенный вариант семейной саги. Здесь главными действующими лицами являются лишь три члена одной семьи – отец и двое его сыновей, остальные персонажи, даже значительные, служат лишь фоном для описания жизни семейства Тибо. По идее, эти трое должны были оказаться очень непохожими друг на друга – тщеславный, властный и даже несколько деспотичный глава семьи, рассудительный и честолюбивый Антуан и младшенький, Жак, – эмоциональный и безбашенный, упрямый, но вечно ведомый. При этом, все они очень похожи между собой – в глубине каждого из них сидит неискоренимая гордыня – отец старался в жизни оставить как можно больше мест «имени себя», Антуану удавались самые сложные операции, когда вокруг были зрители, ему всегда было особенно важно произвести впечатление на окружающих. Жак мечтал умереть во имя социализма, но так, чтобы все осознали его жертву - ему было необходимо остаться в памяти людей героем. В итоге же война стерла память о Тибо-старшем, Антуан не смог вылечить самого себя, а Жак бесславно погиб от рук тех, кто им должен был бы восхищаться. И каждый из Тибо оказался совершенно неверующим человеком, что само по себе удивительно, учитывая время и место развития событий. При этом отец – внешне ревностный католик, пришел к истинной вере лишь на смертном одре, Антуан открыто отрицал наличие бога и не изменил своих убеждений даже перед смертью, а Жак… Жак любил только борьбу за идею революции, всеобщего равенства и братства. О боге и душе думать было некогда…

Женщинам в романе уделено немало внимания, но… Лучше бы его было поменьше - все женские образы в романе получились какими-то невзрачными. Сумасбродная Рошель, блудливая Анна, бледная Жиз, несчастная Николь, обманутая в своих ожиданиях Женни – все они в той или иной мере похожи между собой. Госпожа де Фонтанен задумывалась, видимо, неким светлым лучиком, но и тут автор не удержался, сделав ее крайне неприятной читателю. Почему-то им не сочувствуешь, их не жалеешь, а просто стоишь и смотришь в сторонке, как они строят/ломают свои и чужие жизни…

Мужчины тоже не вызывают симпатии. Мы не успеваем начать им симпатизировать, как нам открываются не самые лучшие их стороны. Все они либо эгоистичны, либо легкомысленны, либо тщеславны. Наверное, один только патрон Антуана, доктор Филип, является положительным персонажем, но его присутствие в книге настолько ничтожно мало, что общее впечатление остается неизменным – все козлы, пардон.

Вообще, месье дю Гар настолько увлекся созданием своего эпохального произведения, что не счел нужным ни одного персонажа сделать счастливым – все вокруг в той или иной степени несчастны. Автор не любит своих героев – как только кому-то из них улыбается удача, он либо разлучает его с любимыми, либо убивает близкого, либо ранит в бедро так, что потом получается бесполое существо, либо душит изменами. На мой взгляд, фона всеобщей европейской смуты накануне Первой мировой и, собственно, самой войны, вполне хватило бы, чтобы наказать тех, кто того заслужил в глазах своего создателя. Зачем уж так-то...

Произведение, конечно, поражает своей масштабностью. Автор охватил и медицину, и движение революционеров-социалистов по всей Европе, и политику времен Первой мировой войны, и нравственные проблемы европейского общества начала ХХ века, в том числе и морально-этические причины и последствия того или иного выбора. К сожалению, есть ощущение некоторой однобокости подачи всех этих аспектов.
Наверное, наиболее полно автору удалось раскрыть мышление тех, кто грезил о всеобщем социализме, но, к сожалению, именно эта часть романа на меня не произвела ни малейшего впечатления. Здесь кроется нечто личное – я не умею фанатеть сама, не признаю и не понимаю фанатизм других. Мне был совершенно чужд и фанатизм Жака. Считаю его жизнь и смерть бессмысленными, хотя, конечно, он бы со мной не согласился…

Вообще, мне крайне сложно оценить эту книгу – с одной стороны, довольно легкая подача текста и отсутствие перегруженности действующими лицами, что обычно характерно для такого рода книг, а с другой, местами неимоверная затянутость сюжета – бесконечные рассуждения на революционные и околополитические темы с многословными философскими отступлениями, которые ничуть не пострадали бы, будучи уменьшенными раза эдак в три... Не могу сказать, что глубоко разочарована, но это не та литература, которая никогда не устареет. «Семья Тибо» - продукт исключительно своего времени, который рекомендовать к прочтению кому-либо я не решусь однозначно.

Главная фраза всей книги, вызвавшая у меня строй мурашек:

Мы вынуждены смотреть на события книги глазами персонажей или с позиции «от автора». Иногда, чтобы избежать этого, писатель вводит некоего наблюдателя, т.е. образ человека, который как бы не присутствует напрямую в сюжете, но все видит и, при этом, не сопоставляется непосредственно с автором. В этот раз писатель не позаботился о разнообразии точек зрения, потому сделаю работу за него и введу наблюдателя самостоятельно. Точнее двух, одного для такого объемного романа будет маловато. Первый будет обозревать события до «исчезновения» Жака и чуть-чуть после его «воскрешения», второй наблюдает события накануне и во время Первой Мировой войны.

Наблюдатель №1, оптимист и романтик

Наблюдатель смотрит далеко назад, в самое начало романа, и предвкушает девятнадцатый век. «Ага, - говорит он, - балы, красавицы и хруст французской булки». Но нет. На самом деле 19 век предстает перед нами в романе лишь в отдельных воспоминаниях третьестепенных персонажей, да в записках отца, найденных Антуаном после смерти Оскара Тибо. Повествование же сразу начинается с начала 20 века – века, который не захотел следовать предшествующим, а в борьбе и социальных потрясениях искал свой путь, совсем как один из основных персонажей – Жак Тибо. Сначала Жак предстает перед читателем в виде подростка, слишком импульсивного, истеричного, ненавидящего отца и испытывающего нежную (даже чересчур) дружбу к соседу по даче – Даниэлю. В романтической тяге к приключениям он с другом пытается сбежать в Африку, конечно неудачно. Так начинается роман. Наблюдателю долго придется знакомиться с Жаком. Он увидит, как его заключат в колонию, основанную отцом, как он оттуда будет извлечен старшим братом Антуаном, как он будет жить в квартире брата, как спустя годы сдаст экзамены в престижное учебное заведение и потом исчезнет. Как же наблюдателю относиться к нему? Наверное, он ему сочувствует. Считает, что Жак чересчур мнителен и эгоистичен, но относится к нему с пониманием, считает, что все это вылечит время. Считает так довольно долго, пока Жак не влюбляется сразу в двух девушек: Женни – сестру Даниэля, и Жиз – воспитанницу отца. Тут наблюдатель начинает ревновать, сразу к обеим, да и вообще всех ко всем. И не без основания! Женщины и девушки в романе (в первой половине) чудо как хороши. Даже читатель, готов влюбляться в каждую из них, так их здорово описал Мартен дю Гар, хотя читателю вроде бы какое дело – листай да листай страницы, пытайся успеть прочитать роман до конца февраля. К тому же наблюдатель не может простить свинского поведения Жака, который, так и не разобравшись с самим собой, исчезает из жизни всех, условно умирает для семьи, друзей и любимых навсегда (как он думает). Наблюдатель полунасмешливо-полупрезрительно свистит ему в след и переключается на других персонажей.

И с размаху натыкается на массивную фигуру Оскара Тибо – отца семейства. Он просит извинения и бочком отходит в сторону, смотрит на Оскара лишь украдкой. Видит деспота, человека с железной волей, который знает, что делает, умеет добиваться своего. Но чуть-чуть присмотревшись, понимает, что это лишь маска, под которой прячется далеко не столь уверенный в себе персонаж. Это впечатление усиливается во время болезни отца семейства, а точку ставит найденный Антуаном дневник, где отражен процесс становления героя. Наблюдатель, а вслед за ним и читатель, проникается к Оскару уважением. Покойся с миром славный представитель фамилии Тибо, пусть вечно сохранят твое имя все основанные тобой фонды и богоугодные заведения!

Остается еще Антуан, с ним чуть-чуть сложнее. На первый взгляд, он совсем не похож на брата Жака. Уверенный в себе врач, нашедший призвание и занятие по душе, хорошо представляющий, чего хочет добиться в жизни. Но от глаз наблюдателя не скрывается, что ему тоже свойственны порывы, за спокойствием прячутся душевные тревоги, а за профессионализмом желание покрасоваться. Неудивительно, что он влюбляется в Рашель – натуру страстную и непостоянную, они настолько замечательная пара, что наблюдатель почти не ревнует, а читатель завидует. Потом Рашель это надоело и она уехала, Антуан пострадал и забыл сохранил о ней память до конца жизни, но это все неважно. В любом случае персонаж положительный, верит в науку, что еще требуется?

На самом деле есть еще масса персонажей. На сотнях страниц уместились многие. Особенно заслуживает внимания семья Фонтаненов, где есть любвеобильный и перспективный во всех отношениях Даниель, робкая и независимая Женни, добрая и властная госпожа де Фонтанен, распутный Жером де Фонтанен и другие. Но ведь писатель назвал роман «Семья Тибо», а не «Семья Тибо и другие», он сам не так много уделяет внимания всем остальным героям. Давайте и мы не будем, а отправимся сразу в условно вторую часть, где наблюдатель №2 подсматривает за швейцарскими социалистами и осмысливает, кем же стал Жак.

Наблюдатель №2, пессимист и скептик

Он видит повзрослевшего Жака, который сумел направить проявления внутреннего бунта в определенной русло. Пройдя тяжелый путь, освоив профессии писателя и журналиста, Жак пришел к социализму. Он искренне верит в идеалы братства людей, искренне хочет свергнуть гнет богачей и освободить пролетариат. Наблюдатель считает, что Жак наивен и чересчур доверяет утопическим мечтам. Современный читатель понимает, что так и есть. Опыт двадцатого века всем нам показал, что социализм в таком виде невозможен. Однако Жак заслуживает большого уважения за верность своим взглядам, он один из немногих не отрекся от своих убеждений с началом войны, до конца считал, что рабочие всех стран должны объединиться и не допустить навязанной им бойни. Наблюдатель знает, что идеализм такого рода до добра не доводит. Так случилось и с Жаком, его смерть оказалась абсолютно бесполезной. Читатель о нем жалеет, а наблюдатель считает итог закономерным. Очень сложно оценить отношения Жака и Женни, между которыми с новой силой вспыхнули чувства. Читателю хочется верить, что это была Любовь с большой буквы. Наблюдатель скептически качает головой. Их связь, не оборвись она смертью Жака, принесла бы много горя, особенно для Женни. Так что наблюдатель согласен с некоторыми другими героями книги, что так оно даже и лучше. Читатель вправе не согласиться.

Жака мы видим в короткий, хотя и очень насыщенный событиями, промежуток времени. Антуана автор нам показывает сначала накануне войны, где герой уверен, что его долг защищать отечество, а потом ближе к концу войны. События между можно частично восстановить по воспоминаниям Антуана, но они не столь важны. Важно, что к 1918 году Антуан представляет собой медленно умирающего в результате отравления газами врача, который за несколько месяцев переосмысливает и свою жизнь, и события в Европе. Он хорошо понимает, что жить ему осталось недолго, но находит в себе силы не впасть в отчаянье, он до конца ведет и записывает наблюдения за своим организмом для пользы других врачей, а также ведет дневник, который завещает Жану-Полю – сыну Жака (да-да, Женни забеременела незадолго гибели любимого). В дневнике он приходит к мысли, что Европе требуется новая система, стирающая государственные границы, мечтает о «соединенных штатах» Европы. Наблюдатель говорит, что это тоже утопизм, но читателю кажется, это более осуществимым и разумным. Смерть Антуана вызывает гораздо больше сожаления, чем смерть его брата.

В выделенной нами второй части автор много рассуждает не об отдельных персонажах (главных или второстепенных), а о ситуации в Европе и Мире в целом. Мне кажется, тут очень важно посмотреть, когда были написаны отдельные части романа. У меня сложилось впечатление, что изначально автор сам верил в возможность всеобщего вечного мира, в разумность людей, в возможность построения справедливого общества. Последняя глава нам показывает разочарованного в идеалах автора, чего стоит только мощная сцена столкновения песен на митинге: Марсельезы от патриотов и сторонников войны с Интернационалом от малочисленных сторонников мира. При этом давление пессимизма все усиливается и в эпилоге мы видим очень мрачный взгляд на будущее. Судите сами, вот цитата из дневника Антуана:

Эпилог написан в 1940 году, когда Европа вновь стремительно погружалась в войну и никакого светлого будущего уже не предвиделось. Ничем иным, как горькой иронией я назвать этот отрывок не могу. Роман заканчивается смертью, и то, что это происходит на фоне завершения войны и примирения, ничуть не делает концовку светлее.

Второй наблюдатель в моей рецензии все же слился с писателем, я этого не хотел, но пусть будет как есть. Автор пережил вторую войну, возможно, позже он пришел к другим выводам о пути Европы, но к этому произведению данные сведения отношения не имеют. В любом случае, я рад, что Мартен дю Гар дал мне много поводов для размышления.

Я почему-то была уверена, что это история семьи, а оказалось, что это по большей части исторический экскурс в военное время. А я это не очень люблю. Одно дело, когда нам рассказывают про связь поколений, семейное дерево, человеческие характеры. А другое дело - война. Слишком уж тут её много. Но, наверное, это мои личные заморочки. Возможно, кому-то наоборот больше нравится "война", чем "мир". А еще возможно, что не так уж тут и много войны, как лично мне показалось.

Первая книга - бомба. Крайне интересная, захватывающая и скандальная. И во многом благодаря ей конечная оценка зелененькая.

О, это очень масштабная эпопея! И дело даже не в почти 2000 страницах, а в том, что автор писал её 20 лет! Только представьте себе! Грандиозный труд.

Безусловно, тут есть много интересного и впечатляющего. "Никакие" отношения между членами семьи - как раз то, что отличает эту семейную сагу от других. Во всех других сагах, конечно, отношения разные и порой очень странные, но тут этих отношений по сути и нет. Возможно, проблема в том, что муж рано остался без жены, а дети, соответственно, без матери. И по идее такой жизненный поворот должен был сплотить родителя с детьми. Но нет, этого не произошло. И разошлись они как в море корабли...

Очень понравилось, как автор описывал поведение Анны по отношению к Антуану. С одной стороны, жалко её по-человечески. А с другой, хочется потрясти её хорошенько и прочистить мозги. Хотя, наверное, это бесполезно.

И еще показалось, что немного "водянисто". В том плане, что были какие-то моменты, без которых сюжет нисколько не пострадал бы (по моему скромному мнению). А мне вот было скучновато и показалось подзатянуто.

Но в общем и целом отличная литература! Ни сколько не жалею, что прочитала! Любопытные герои, интересный сюжет.

Писатель Роже Мартен дю Гар в своем творчестве продолжает традицию французских романистов-реалистов, таких как Гюго, Бальзак, Франс, Роллан. Как его великие предшественники и современники он пишет о судьбах обычных людей на фоне грандиозных событий своей эпохи. Для писателя всегда является искушением проследить во времени развитие одинаковых черт характера в рамках одного семейства, посмотреть, как эти черты переплавляются в следующем поколении под воздействием изменяющегося мира. Замысел романа «Семья Тибо» по масштабу замысла вполне можно сравнить с «Войной и миром» Толстого или с «Сагой о Форсайтах» Голсуорси.

Основными героями здесь являются члены семейства Тибо – отец Оскар Тибо и два его сына – Антуан и Жак. Им противопоставляется семейство де Фонтаненов, их различия в вере (де Фонтанены - протестанты), принципах воспитания и отношениях между членами семейств становится основой первых книг романа.
В первых книгах автор больше сосредоточен на частной жизни своих героев, их чувствах и переживаниях. «Серая тетрадь» рассказывает о детстве и юности Жака и Даниэля, о беспомощности ребенка перед миром взрослых, перед механизмами подавления личности, как семейными, так и общественными.

Дальше...

Далее мы наблюдаем за взрослением Жака Тибо и Даниэля Фонтанена, со всеми присущими этому периоду трудностями. Но особенности характеров мальчиков уже видны, и, хотя их юношеские метания и страдания сейчас могут представляться нам глупыми и смешными, автор пишет о них с поразительной искренностью, не стараясь польстить или подыграть читателю. Этим литература начала века выгодно отличается от литературы современной. Тогда писатели шли за истиной, как паладин за святым Граалем, а читателю предлагалось почтительно им внимать и развивать собственный интеллект в попытках понять услышанное. Сейчас же даже лучшие авторы не могут избежать ангажированности и потаканию не отличающимся изысканностью вкусам читателя и необходимости творить в рамках модных тенденций. Это обеспечивает доход, о котором раньше писатели, по всей видимости, задумывались меньше.
В то время любили не только подробно описывать каждое движение души, но и со вкусом проверять, анализировать их на соответствие морали своего времени, постоянно судить свои поступки и выносить себе приговор. Современность, что и говорить, далеко ушла от такого старомодного самоанализа. Читая эту книгу, задумываешься, до чего же подчас разнятся чувства, вызываемые такими литературными гигантами у современников, которые были ее первыми читателями, и их потомков, всего пару поколений спустя. За без малого век полностью сменились эмоциональный настрой, глубина чувств и даже угол зрения. И то, что по задумке автора было призвано вызывать у современников глубокое чувство сопереживания и эмоционального погружения в личность героя, к сожалению, частенько вызывает у их внуков, подсевших на современную литературу, лишь скуку, недоверчивое удивление, непонимание и даже насмешку.

Семейные черты характеров мужчин Тибо – Честолюбие, Работоспособность, Необычайная энергия и Эгоизм по-разному будут проявляться у Оскара, Антуана и Жака Тибло. Тибо-отец – настоящий семейный тиран, не признающий никаких ограничений своей семейной власти, что усугубляется его общественными обязанностями попечителя исправительных заведений. Ему осмеливается противостоять только Жак, неистовый бунтарь по натуре, Антуан же, выбравший стезю врача, не противопоставляя себя отцу, вполне уживается со своим родителем. И даже успешно приходит на помощь брату, взяв в критический момент его воспитание на себя. Женщины же в этом семействе полностью находятся в подчинении у его главы.

В семье Фонтаненов в начале романа видится много общего, вплоть до прямых аналогий, с линией семьи Дарти в «Саге о Форсайтах» Голсуорси. Очень разные по характеру, госпожа де Фонтанен и Уинифрид Дарти на самом деле женщины очень похожих судеб. И ни прагматичность Форсайтов, ни мягкость и жертвенность мадам де Фонтанен никак не сказываются, по сути, на их унизительном положении, они не могут ничего противопоставить аморальности их второй половины.

Хотя Мартен дю Гар писал свой роман в 30-х годах ХХ века, когда вопросы веры почти потеряли актуальность, в его романе вере уделяется достаточно внимания. Противопоставляя католицизм Тибо, более костную и жесткую религиозную доктрину протестантизму Фонтаненов, как более современному и просвещенному учению, автор рассматривает вопросы веры достаточно подробно. И хотя пастор Грегори у него – воплощение доброты и любви к Богу, все же автор не мог не придать его образу несколько сатирический оттенок. Весьма характерен и тот факт, что старший Тибо и госпожа де Фонтанен остаются, по сути, последними искренне верующими в своих семьях, а молодежь уже очень далека от религии.
Но что любопытно, как не пытается старшее поколение привить своим детям свои моральные принципы, новое поколение растет, формируясь согласно своим от рождения заложенным свойствам характера и родители, в конечном итоге, оказываются бессильными и против гедонизма Даниэля, и против революционных стремлений Жака. В выборе каждого из двух бывших друзей отражаются стремления, характерные для всего их поколения. Богемный образ жизни Даниэля вызывает у Жака неприятие, он намерен посвятить свою жизнь чему-то более полезному обществу, приходя таким образом, к осознанию необходимости революционной борьбы.

В линии Жака видится очень много общего с героем романа Войнич «Овод» Артуром Бертоном, правда пришедшим в революцию более сложными путями. Роман Войнич был издан в 1897 году, много раньше, чем Мартен дю Гар начал роман о семье Тибо и неизвестно, сознательная ли это у автора отсылка к таким, как Артур, бунтарям и революционерам или же такие типажи родила сама эпоха, а автор лишь отразил этот факт в романе. Как многие в юности, они готовы ниспровергать основы, идя за идеями революции, как за дудочкой Крысолова, как многих, в будущем их ждет отрезвление.

Для современного читателя роман полон подобных аллюзий на читанные ранее книги. Хотя большая часть этих книг написана позже, чем роман «Семья Тибо», и это говорит нам о том, что столь мощная литература начала века в той или иной степени отразилась на творчестве всех писателей, творивших после, отдельные мотивы, безусловно, черпались и самим дю Гаром у его предшественников.

У Антуана Тибо более покладистый характер, чем у его брата, более того, качества, характерные для семейства Тибо, в нем превратились в желание быть как можно более успешным в выбранном им деле, в профессии врача. И надо сказать, Антуан – врач божьей милостью и чем сложнее поставленная перед ним задача, тем ярче проявляется его талант. Операция попавшей под повозку девочки, его страстный порыв спасти ребенка – сцена редкого по силе воздействия и написана великолепно! И, словно в награду за доблесть, вслед за этим к Антуану придет его самая большая любовь, силу которой он даже полностью не осознает в тот период своей жизни.
Здесь же дю Гар поднимет одну из медицинских проблем, значимость которых не потеряла актуальности и даже усилилась в наше время. Это мучения Антуана о своем врачебном выборе – стоит ли длить мучения безнадежного больного или гуманнее помочь ему уйти. Несмотря на то, что роман написан век назад, уже тогда автор размышляет о том, что такое решение не может, не должен принимать только один врач. Однако же, когда перед самим Антуаном встает такая дилемма, он, не в силах видеть мучения близкого человека, решается на милосердный укол.

Огромную, даже большую, наверное, часть романа занимает описание предвоенного времени и начала Первой Мировой войны, Великой Войны, как ее называют в Европе. Мы увидим летопись последних мирных дней и от главы к главе приближающуюся с безжалостностью часовой стрелки дату начала войны. А также революционное бурление в Европе перед началом военных действий и тщетные попытки революционного интернационала остановить надвигающееся безумие. И хотя чувствуется, что автор сочувствует этому движению, называет он всё это метким словом «говорильня». Тем не менее Мартену дю Гару удается передать воодушевление, которое обуревает этих людей, и, вдохнув для нас жизнь в бездушные строчки школьных учебников, приблизить к нам мысли и надежды передовых людей той эпохи.

В несколько дней перед началом войны поместится вспыхнувшая ярким пламенем любовь юной пары – Жака и Женни. И станет самой насыщенной и важной частью их жизни, хотя, как мудро скажет потом мадам де Фонтанен, с их мятежными натурами они не были бы счастливы, доведись им прожить жизнь вместе. Их любовь расцветает на фоне предвоенной лихорадки, и эта лихорадка войдет в их кровь и в их чувство – яркое, страстное и обреченное. Образ Женни явится Жаку в предсмертном бреду, образ Жака будет с Женни всю ее жизнь.

Понимание, что война уже накатывается на Европу, что гибель миллионов предрешена, и все, кто еще мог попытаться отстоять мир, сложили оружие, порождает в Жаке стремление совершить что-нибудь для защиты своих идеалов, пожертвовать жизнью, если уж больше он ничего сделать не может.

• Это, должно быть, не так уж трудно, когда можно обратить свою смерть в действие... Действие сознательное. Последнее. Полезное действие.

  Понимая бессмысленность его жертвы, можно по-разному расценивать его порыв, у меня он же он по цепочке ассоциаций преобразился в образ средневекового рыцаря, который понимая всю нецелесообразность этого деяния, поднимает копье и бросается на огнедышащего дракона. Как говорится, безумству храбрых… В каждом веке свои драконы и свои рыцари.

  Еще одна тема, занимающая много места в романе, это тема смерти. Долго и мучительно умирает старик Тибо, в конце своей агонии подвигая сына на нарушение врачебного долга, скандально, как жил, умирает Жером де Фонтанен, тихо и незаметно уходит Мадемуазель, вырастившая мальчиков Тибо, и по-разному, но оба мучительно, как жертвы войны, в расцвете жизненных сил уходят один за другим братья Тибо. Каждой сценой смерти автор будто ставит надгробный памятник любимым своим героям, прожившим достаточно долгое время вместе со своим создателем. И на семейном древе двух породнившихся семейств остается лишь один маленький росток – Жан-Поль, сын Жака и Женни. И нам, знающим развитие дальнейших событий в Европе, судьба его представляется незавидной.

  Работа Роже Мартен дю Гара была высоко оценена современниками. Писатель стал лауреатом Нобелевской премии по литературе 1937 года «За художественную силу и правду в изображении человека и наиболее существенных сторон современной жизни».

Как густая тень подчёркивает яркость света, так и в романе дю Гара персонажи оттеняют один другого, котрастом вычленяют друг у друга характерные черты, гнилые прорехи и опухоли, которые при другом раскладе прозябали бы во мраке.

Твердокаменный дом Тибо, выпестованный диктующим Порядок Отцом, который расстреливает одним взглядом, если ты дышишь вразрез с его волей, обрамляется пухлой мягкостью жилища Фонтаненов, где единственный мужик в поколении родителей – это вкрадчивая госпожа де Фонтанен, потому что у неё выбора нет, потому что муж очень занят: он либо хоронит любовниц, либо с лицом Леонардо Ноблакского спасает их из неволи (ну и что, что это не узники в тюрьмах, а шлюшка в публичном доме, этого всё равно достаточно, чтобы одуреть от того, какого золотого человека твоя мама воспитала), либо просто по барышням скачет, пока они ещё живы-здоровы, или вовсе испускает дух в гостинице, ему не до всяких там семейных дел.

Такая же контрастирующая инверсия нравов царит и в самих семьях, и если тянуть эту дихотомию характеров дальше, то и второстепенные персонажи непременно обнаруживают своего антипода-доппельгангера.
На духовника отца семейства Тибо, аббата Векара, который не боялся брать в свои руки управление чужими судьбами, то вразумляя старшего сына, то закладывая в голову Отца программу, что младшенького-то надо из воспитательного дома вызволять, а то в аду огонь под котлом уже готвятся разводить, т.е. который представлял собой Активное подчинение воле Господа с небольшой поправкой на волю и право выбора самого человека, то со стороны Фонтаненов на него приходится отец Грегори, который как блаженненький улыбается и лучшим решением от невзгод считает молитвочку, будь это рана на душе от измен мужа, или плавящаяся от жара девчушка. На рану кладите молитву, а на жар кладите молитву поусерднее, авось поможет, а не поможет – ну что же тут поделать.

Есть господин Шаль, который мастерски выталкивает вставную челюсть языком, не столько страшится смерти, сколько самой жизни, после прививки Всемирной выставкой загрезил квадратными яйцами, и всегда знает свой уголок, откуда выскакивает чёртиком из табакерки, но куда он в итоге непременно вернётся, не забыв исполниться искренней благодарностью к благодетелю. А есть крошка Ванхеде, который белобрысым дьяволёнком огрызается на самого себя за «да-да, сударь» днём на службе, и яростно выплёвывает «нет, сударь!» в ночи, и который с хитрым лицом слушает первые попытки Жака сформулировать для себя концепцию интернационализма, подводя того к...интернационально-правильным выводам? Пусть так.

И всё развитие персонажей представляет собой это сталкивание противоположностей лбами и другими стратегически выпуклыми местами – что-то торчало, заложенное как бы изначально в характер, что-то вылезло из души и стало торчать со временем под влиянием внешних факторов: во имя или вопреки, – их реакции на раздражитель даёт стимул к переосмыслению или пониманию.

С таким подходом дю Гара к абрису духовного мира мира персонажей неизбежна их личная глубокая обособленность друг от друга (братская обособленность подчёркивается, конечно, некой братской связью Антуана и Жака, которая выныривает из болота души в неожиданный момент, говорит «буль» и у одного из братьев глаза щиплет). Обособленность того рода, которая неизбежна, когда два человека думают в разные стороны. Антуан со своим плотоядным взглядом на мир, со своей холодной рациональностью, с определённым эгоизмом и честолюбием (которое он так порицает в Рюмеле), с рефлексирующей и при этом отстранённой от бурных эмоций душой пройдёт долгий путь к пониманию своего брата, который являет собой горячую эмоциональную чувственность, который носит на шее яростный плавильный котёл, приправленный интеллигентским налётом.

Оскар Тибо, Антуан, Жак, Даниэль, Женни, Жиз, господин Шаль, космополитический кружок революционеров, малыши Робер и Лу – все они хранят под прозрачной оболочкой своей обособленности конечные и сформированные ментальные программы, которые раскрываются перед читателем не столько как личности, сколько как полярности типажей. С образом женщины у дю Гара специфические отношения, как и с заземлением персонажей, выламывающих себе пальцы от поцелуя собственной тени и заключающих в своих характерах накопление категоричных черт – если благочестие, то до раздражения, если валкость и томность, то пока зубы не завязнут, а вот то, что вы представляете при словах «задорная вдовушка» - практически полностью повторяет ту же Анну. Не хватает какой-то связующей субстанции, способной превратить этот набор выпяченных индивидуальных черт в Человека.

Всё происходящее до агонии Тибо-отца направлено на наше внедрение в мир персонажей, на вентилирование мозга их образом мышления, чтобы впоследствии лето 1914-го вскрыло нас вместе с Жаком и Антуаном, и показало, из какого мы теста, чтобы мы прошли след в след за героями, познали их жизнь и смерть, и осели вяло на стуле, пока ментальные хелицеры дрожат так восторженно.

В итоге выходит следующее.
Дю Гар лишает второстепенных персонажей живости (хотя и центральных ею едва награждает), отчего периодически на перфиреии мозга звучит звук, будто кто-то стучит по картону – а это звук от головы твоей, с которой она о стены дома Тибо стучит, а тот берёт и складывается декорациями от юношеской театральной постановки (да и пусть, потому что сам исторический контекст – вот единственная декорация, которую следует учитывать).
Ты смотришь через плечо Антуана на то, как он вытаскивает из себя кусочек души и начинает препарировать в поисках ответов на вопросы: «Как там Жак? Всё ли я для него сделал? Хороший ли я человек? Любит ли она меня? Люблю ли я её? Имею ли я право на эвтаназию? Почему люди убивают людей?». Он не видит в грехе греха, его не клеймит рабское подчинение высшим силам, у неё есть свои лекала и линейка, с которыми он по юности меряет всё вокруг и отсекает то, что ему неинтересно или неважно. А сам чувствуешь, как глубоко этот человек себя обманывает, как он похож на своего отца, врущего себе до самой смерти, и пока Антуан идёт к приюту Жака-подростка, или едет к Жаку-юноше, или лежит в постели Рашели, ты уже понимаешь, как последующие события будут наскакивать на эту душу, менять её ориентированние, раскалывать это зацикливание на себе. Жака раздражало порой появляющееся на лице Антуана выражение «А вот я так и знал!». В этом Жак не одинок, прям скажу. Понимание Антуана нисходит на читателя тогда, когда тот уже лежит в госпитале и получает телеграмму о смерти Мадемуазель.

Ты смотришь в окно, за которым корчится Тибо-отец в предсмертной агонии, и понимаешь, что это и смерть человека, и смерть многолетнего порядка, который казался незыблемой опорой, центрирующей вокруг себя человеческую массу и ценные ресурсы, и что такие вещи никогда не проходят легко, но они неизбежны и надо принимать их с честью, что это никак не конец (если вы не Мадемуазель, которая как чистое смирение растворяется во времени со смерью Властителя своей жизни), а непременно новый виток, начало чего-то, похожего или отличного от старого, но явно чего-то ещё. И ты понимаешь, какие чувства можешь и должен испытать, как мог бы и должен проникнуться, но смотришь и испытываешь чувство стыда перед автором, потому что нарратив улавливаешь, но ничего при этом чувствуешь.
Вы слушаете запальчивые речи Жака, вы наблюдаете, как он спит в на дне самого себя, как рвёт свою душу, как расправляются плечи и проясняется взгляд, как бурлит и меняется с возрастом его душа, пока эту душу не пронзит боль изломанных в осколки костей и не оглушит последнее «Дерьмо!» перед выстрелом, и всё равно он остаётся по ту сторону стекла, и звучит глухо.

Хорошо, если после смерти Тибо-Отца вы нащупаете свою точку зрения среди точек персонажей, и будете разделять запальчивость их разговоров, душевных порывов и «неожиданных импровизаций», напоминающие отрепетированные речи с трибуны во дворце советов, потому что если вы не ощутите желания встать на чью-то сторону, то так и будете стоять среди картонных декораций до самой последней страницы дневники отравленного Антуана.
Зачем это всё, двадцатый век?
Антуан как-то сказал, что очень трудно поставить себя на место людей, ответственных за судьбу страны. Поставить себя на место кого-то из персонажей Семьи Тибо и вовсе представляется практически невозможным, но можно испытать нечто куда более интересное – представить себя в самой эпохе, вот что в этой книге пленяет.

Я не люблю семейные саги. И у этого есть объяснение — мне от них тоскливо.

Я убеждена в том, что человек — существо одинокое. При этом думаю, что люди об этом если и не знают наверняка, то догадываются. И предпочитают не вдаваться в подробности, не вдумываться. Это как и со смертностью.

Сомневаюсь, что многие хотели бы жить вечно, однако, приятно думать о том, что, как поет Александр Васильев, «Смерть — это то, что бывает с другими». То есть пусть умру, но это будет когда-то. А «когда-то» — будто и с кем-то. Осознающее себя в данный момент Я тут не при делах.

Понимая, что одиночество присуще человеку, хочется верить, что это состояние будет недолгим, а большую часть жизни можно будет с кем-то себя и своё разделить. Даже если опыт говорит об обратном. Если же постоянно думать про то, что разделённость — лишь иллюзия, а о смерти размышлять даже в душе и вынося мусор, то жить станет в разы менее просто.

Многостраничная семейная сага — как сериал. Читая про одних и тех же героев страницу пятисотую, начинаешь к ним привыкать. Странице к восьмисотой они уже становятся приятелями. Обычная схема — постоянные контакты с одними и теми же людьми вызывают привязанность. Семейные саги можно читать неделями. И когда герои, которых ты знаешь с их подросткового возраста, умирают, а история заканчивается, то возникает некая опустошенность. Такой себе эффект опустевшей квартиры после шумной вечеринки. Может, хозяин даже и рад, что стало тихо, все разошлись и можно отдохнуть. Тем не менее, начинаешь остро ощущать и то, что стало в разы тише и то, что ты остаёшься наедине с собой.

«Семья Тибо» особенна тем, что в этой книге как члены семьи Тибо, так и члены семьи Фонтанен, показаны автором как люди с бурной внутренней жизнью, остающейся загадкой для их ближайшего окружения. Семья — некая общность, позволяющая, вроде как, не быть одиноким. Но читатель будет видеть героев, каждый из которых невероятно одинок. Не смотря на нежные взгляды, попытки задушевных бесед и то, что их судьбы пересекаются.

Можно было бы сказать, что родственников не выбирают, потому неважно, что у героев не все гладко с родителями, братьями, сёстрами, детьми. Вот только и с романтическими отношениями в «Семье Тибо» всё весьма прискорбно. Автор сумел показать с удручающей ясностью то, что все его персонажи любили свои представления о своих возлюбленных или же себя в отношениях. Так что меня совершенно не удивило отсутствие устойчивых пар в романе. Есть отец семейства Тибо, который вспоминает свою покойную жену и хранит в доме свидетельства какого-то непродолжительного романа, который канул в небытие. Есть его старший сын Антуан, который имел массу романов, но, вероятно, лишь одну привязанность. Да и то. Думаю, что представлять ее и хранить ее бусы ему было куда приятней, чем прожить с ней десяток лет под одной крышей. Младший Тибо хоть и любил сестру своего друга и даже готов был на ней жениться, испытал облегчение, оставляя ее в предвоенной Франции. При этом, конечно же, предавался воспоминаниям о ней во время поездки. Его возлюбленную считали достаточно счастливой, так как у неё остался ребёнок от Жака и воспоминания об их романе. Мать семейства Фонтанен вращала в своей голове шарманку воспоминаний о муже и своей «женской жизни с ним», пока он проводил время с многочисленными любовницами. И, естественно,клялся ей в своей вечной любви.

Автор нам даёт понять без всяких двусмысленностей, что любовь — дело одного человека, а двоим остаётся нечто, что можно назвать пространством отношений. С другим отношаются, любят же в себе. Это же касается и смерти, которая открывает героям лишь себя. Причём к себе приходят и умирающие, и те, кто на них смотрит.

Надо сказать, что хотя всё это вызывало у меня грусть, именно это мне в книге и понравилось. Отчуждённость всех ото всех, не смотря на то, что персонажи постоянно варятся и в котле семейного, и в котле общественного.

«Семью Тибо» нередко сравнивают с «Войной и миром» Толстого. Я тоже не могла избавиться от желания сравнивать, ведь сразу казалось, что Роже Мартен дю Гар просто трансформировал французские вставки в английские, заменил масонов социалистами, а вместо Наташи Ростовой создал не менее стереотипно женский образ Женни Фонтанен. Просто первая была тотально семейной (как нравилось Льву Николаевичу), а вторая стала такой себе женой декабриста, желающей самостоятельно себя обеспечивать (что больше соответствовало изменившейся социальной реальности, мировые войны ведь тоже внесли свою лепту в вопросы эмансипации).

Однако, когда я закончила читать «Семью Тибо», я поняла, что Толстого тут можно вспоминать разве только из-за того, что в обоих книгах есть нечто о мирной жизни, и нечто о войне. Однако, акценты и настроения совершенно не совпадают. Самое главное отличие — в «Войне и мире» происходит расширение от частного к глобальному (то есть читатель видит за героями мощь социального), а в «Семье Тибо» общественные процессы будто просто подчёркивают индивидуализм главных героев. Важными оказываются не мировые процессы (хотя речь не просто о войне, а о масштабной, мировой, войне), а конкретный род. Потому и в финале произведения на первый план выходит не завершение военных действий и надежды на определённое будущее для Европы, а смерть конкретного Тибо и жизнь конкретного потомка семьи.

Сразу у меня были опасения, мне казалось, что книга мне совершенно не понравится. Я представляла, что мне придётся читать про некие очевидные социальные противостояния, которые автор продемонстрирует, используя своих героев. Со старта началось подчеркивание различий между протестантами и католиками, сразу же священники появились в качестве героев, так что я готова была к некому аналогу Варфоломеевской ночи, но растянувшейся на десятилетия. Или же, как минимум, ожидала конфликта в духе «Ромео и Джульетты».

Потом мне стало казаться, что дю Гар начнёт мучать читателей (меня уж точно) описанием пубертата некоторых героев, подробностями о том, кто, когда и с кем лишился девственности, кто кому подмигнул. Ещё хуже было бы, если б братья Тибо начали делить одну женщину (а заявки на такое развитие сюжета были).

К счастью, книга оказалась глубже, а мне удалось познакомиться с историей про то, как люди не могут найти другого, не найдя самого себя.

Я поставила бы книге высокий балл за пацифизм, неплохие рассуждения о сущности войн и за интересных персонажей — братьев Тибо, которые были похожи своим желанием не уйти от себя даже тогда, когда уходить от себя означало бы приходить к другому. Однако, поставить «Семье Тибо» высший балл меня побудил дневник старшего брата, которым завершатся книга. Я считаю, что он просто великолепен, потому как является квинтэссенцией всей истории. Там есть и про войну, калечащую жизнь (при этом всё наглядно — не просто «умер человек в 37», а «умирает человек в 37»), и про одиночество среди других, и про страх смерти, и про любовь к жизни. На меня тексты, написанные от первого лица, обычно производят более сильное впечатление, потому что мне кажется, что появляется интимность и возможность поговорить без посредников с персонажем/автором. И вот привязанность к жизни дю Гар показал так, что я бы прямо аплодировала стоя. Получилось очень реалистично, попало в десятку.

И ещё раз про одиночество и то, как всё в реальности приводит в первую очередь к себе, а к другим лишь как к представлениям в рамках этого «себе». Смерть старшего Тибо, отца, мы видим от третьего лица. Со стороны. Человек мучается, трагический эпизод. Однако, удаётся испытать и некое облегчение, когда герой умирает и утомиться от нелепостей человеческого вокруг (слуга, мечтающий изготавливать квадратные яйца, женщина, вырастившая детей Тибо, которая поёт песню с умирающим). Эта смерть воспринимается как эпизод, двигающий сюжет или же как смерть символического Отца (бога), так как после этого сыновья уже окончательно отдаляются от католицизма, погружаясь даже не в протестантизм, а в альтернативные веры (веру в науку, веру в революцию).

Что же касается смерти Антуана Тибо, то она заставляет сопереживать. Но у меня есть подозрение, что сопереживала я не ему, а самой себе, погружаясь в острое ощущение-осознание собственной смертности и одиночества. И это, конечно же, великолепно. Потому что автору удалось меня поместить в состояния, характерные для его героев. Отчуждённых, хотя и находящихся в самой гуще важных социальных событий и трансформаций.

Замечательно и то, что все ключевые персонажи воспринимают сына Жака как «нашего малыша», а старший брат Жака даже фантазирует о том, что ребёнок мог бы пойти по его профессиональным стопам. То есть этот наследник семьи воспринимается как продолжение конкретных людей (для кого-то собственных представлений о Жаке, для кого-то и вовсе как продолжение себя).

Книга отлично подойдёт всем любителям семейных саг, классических историй без всяких постмодерных танцев с бубнами, тем, кому нравится читать о любви (я уверена, многие смогут увидеть трогательные отношения, а не торжество одиночества, которое увидела я) и даже тем, кто хочет получить некоторые представления о событиях Первой мировой войны. Не подойдёт «Семья Тибо» тем, кого пугают объемные книги, кто не хочет читать о социалистах Европы и кого оскорбляет, когда кто-то называет Ленина диссидентом, а Россию — страной-агрессором, подкинувшей дровишек в разгорающийся костёр мировой войны.