Мадонна в черном

«Ну всё, это последний христианский рассказ у Р. Акутагава, - сказала я себе, - не понравится, не читай». Несложно догадаться, что стоило мне так подумать, как мне попалось произведение по душе. И если на рассказы "Вечный жид" и "Житие святого Кирисутохоро" я писала отзывы исключительно ради очков в турнире (ну что греха таить), то в данном случае мне действительно хотелось бы поделиться этой новеллой.

Дальше...

Это история о 15-летней китайской проститутке, которая вынуждена заниматься своим ремеслом, чтобы прокормить себя и своего престарелого отца. Всё, что у неё осталось от покойной матери - это маленькое бронзовое распятие и католическая вера. Однажды девушка заболела сифилисом, но вместо того, чтобы по поверьям подруг «передать болезнь гостю», она заперлась у себя в комнате и никого к себе не подпускала, тем самым лишив и себя, и отца заработка.

И Господа она молила не о чудесном исцелении, но уберечь её от соблазна. Вот такая была она чудесная и немного наивная девушка с прекрасным именем Цзинь-Хуа (кит. 金花 - "Золотой цветок"), будто в насмешку данным этой юной представительнице древнейшей профессии. Денег у неё отродясь не водилось, но ремесла своего она не стыдилась:

И вот однажды поздней ночью её добровольное затворничество нарушил пьяный иностранец, «но, как ни странно, по его виду нельзя было определить, азиат он или европеец». И только взглянув на маленькое бронзовое распятие, девушка поняла, почему его лицо показалось ей таким знакомым…

Этот рассказ о «чуде Христа из Нанкина» заканчивается по-чеховски иронично. Кто-то скажет, что вся эта проституция и пьянство вперемешку с религиозными мотивами - это кощунство и святотатство. А я скажу - не откажите себе в удовольствии, почитайте :) Это удивительно глубокий рассказ, который несмотря на всю свою порочную внешнюю оболочку самым неожиданным для меня образом оказался таким трогательным и кристально чистым.

Первая. Хотелось ли вам когда-нибудь заплакать от того, насколько прекрасно то, что вы читаете? Официально заявляю, что Лоренцо я теперь люблю не меньше, чем Алешу Карамазова. Вот только Алеша – герой монументального, сметающего все вокруг своей мощью романа, а с Лоренцо мы знакомимся в коротком рассказе. Это огромное (кстати, монументальное!) сердце – израненное, нежнейшее, теплое, сотканное из света и любви. Даже если бы в этом сборнике остальные рассказы мне не понравились вообще, только из-за «Смерти христианина» поставила бы твердую пятерку и забрала в любимое.

Вторая. Неотвратимость судьбы пропитывает каждую строку книги, как кровь – снег на поле битвы (одноименный рассказ – квинтэссенция этого ощущения). А еще от «Мадонны в черном» болит голова. Да и как ей не болеть, когда почти пятьсот страниц проглатываешь не отрываясь, залпом?

Третья. Читая еще «Ворота Расёмон», я грешным делом подумала, что проза Акутагавы – как картины Пикассо: от четких сюжетов – к сумбуру, который нельзя структурировать и проще, чем соединить в нечто цельное, расколотить молотком, чтобы уже после в меру своих смешных способностей как-то собрать из осколков. Хоть во что-то! Ну-ну… Второй прочитанный сборник как бы намекает: попробуйте расколотить молотком ветер, играющий листвой, или тень, которую вы на миг увидели боковым зрением, и «хоть во что-то» собрать. Может, даже тень самого автора…

Четвертая. Цитирую Акутагаву («Слова пигмея»):

Короткие заметки о том, на что мы обычно не обращаем внимания, заметки-ощущения, заметки-мимолетные впечатления – вот что необходимо для одной-единственной вещи: почувствовать автора. Посмотреть на обыденность, сладкую или невыносимую, его глазами. Увидеть, как он воспринимает освещение, звуки, чьи-то слова. Это острее и явственнее, чем самые увлекательные сюжеты, заставляющие лихорадочно перелистывать страницы. Вас когда-либо спрашивали, с каким автором вы бы хотели встретиться и поговорить? Я не уверена, что хотела бы выпить с Акутагавой и побеседовать о его рассказах. Но я была бы очень не прочь (не самое «чистенькое» желание, но ведь автор в своих работах откровенен до вывернутого нутра и заслуживает того же) заглянуть ему в голову, понять, какими были его мысли, чье созвучие с моими собственными впечатлениями пугает, и узнать: почему так?.. Он бы написал еще много вещей, по силе сравнимых с теми же «Смертью христианина», «Мадонной в черном», «Хунаньским веером», «Житием святого Кирисутохоро», «Убийством в век просвещения» (и это только из данного сборника!).

Лет десять назад, листая книгу Акутагавы в магазине, я поставила ее обратно на полку с мыслью: «Зачем мне это нужно?» И хорошо сделала. И правильно! Тогда бы не поняла и не приняла. Навсегда оставила бы этого автора в стороне и потеряла собственное отражение в зеркале.

Отражение, которое вижу нечасто: лишь тогда, когда свет падает под особым углом…

В своё время это было первое произведение Р. Акутагава, которое попалось мне на глаза, — но руки дошли только сейчас. Изначально название мне показалось очень интригующим, — и я надеялась обнаружить вновь иронию на чеховский манер. На поверку это оказался очередной рассказ из христианского сборника (см. «Вечный жид», «Житие святого Кирисутохоро» и др.), только уже не такой нудный. Возможно, потому что остроумные проделки нечистого обычно намного увлекательный, чем стерильно благочестивые жития святых. Что-то он придумает на этот раз, чтобы соблазнить очередного неискушённого простака? А уж если кто вдруг ненароком душу свою продал, — то как избежать адского огня? Хоть я и не любитель религиозных мотивов в литературе, вот такие сюжеты периодически вполне могут меня заинтересовать.

Это забавный рассказ о находчивом торговце, которому удалось перехитрить самого дьявола. Здесь Р. Акутагава задаётся вопросом, откуда в Японии появился табак, и вновь обращается к тем далёким временам, когда в Страну Восходящего Солнца стали прибывать первые христианские миссионеры из Европы. Итак, существует легенда, согласно которой дьявол обернулся миссионером и решил сопроводить святого Франциска Ксавье, захватив с собой злополучные семена. По-видимому, ему наскучило в погрязшей в грехах и разврате Средневековой Европе, — инквизиторы там и без него справлялись. Прибыв в Японию, «красноволосый» умудрился вырастить табак прямо под носом у ничего не подозревавшего патера. Однажды бледно-лиловые цветы неизвестного растения крайне заинтересовали одного торговца. Не ведая, что беседует с самим дьяволом, он заключает сделку: если угадает, что это за растение, — то весь урожай достанется ему, а уж если не угадает… сами понимаете :)

Однако торговец оказался не из робких. Хоть дьявол и обвёл его вокруг пальца поначалу, да только сам в дураках и остался. А вот как это произошло — читайте сами :) Весьма занятный рассказ, который непременно заставит вас улыбнуться

Мне нравится…
Рука-лунатик, так и тянется партизаном (к партизанам?) написать цветаевское — «что вы больны не мной».
О мой смуглый ангел… в этой рецензии, ни слова о тебе. Почти. Палец к губам. Моим. Твоим — Нашим.
Просто мысленно обнимаю тебя в этот грустный октябрьский день, и особенно — завтра.

Мне нравится читать о том, как иностранные писатели пишут о русских писателях.
Так странно.. пишут писатели о писателях, а мы, читатели в России, словно бы чуточку больше узнаём самих себя.
Мне нравятся слова Хемингуэя о Толстом, как он с ним в боксе не продержался бы и раунда, или очерк Мопассана, написанный со слов Тургенева, как наш писатель встретил в лесу Снежного человека.

Хороший бы вышел рассказ и у самого Тургенева, к слову: русская охота: Тургенев охотится в лесу на вальдшнепа, и вдруг.. понимает, с ужасом, что за ним, в свою очередь, тоже кто-то охотится. Нежно.
Это очаровательная и пушистая самочка Снежного человека.
В реальной истории, разумеется, Тургенев не охотился, а купался и самочка снежного человека подплыла к нему и он выбежал в чём мать родила на берег и голым, с криком, побежал к селу, сквозь лес, видимо, пугать крестьянок: уверен, что в легендах того села, после этого случая, ходили слухи о прекрасном голом снежном человеке, матерящегося по-русски.

Акутагава описывает эпизод из жизни Тургенева и Толстого.
В комментарии к рассказу, есть маленькая заметка-пояснение (а я ещё думал, откуда в рецензиях все такие умные и подкованные), о том, как Тургенев, после многих лет ссоры с Толстым, приехал к нему на охоту.
Но на самом деле, всё куда более интересней. Предыстория ссоры и как тяжесть прошлого и сомнения прошлого, могут распинать и уродовать нас с настоящем, и само настоящее, даже спустя годы: так пространство и время искривляются возле поверхности массивных звёзд.
Так и возле сомнений и обиды, искривляются наши души и память, уродуя любовь и божественность чувств.

Взаимоотношения Тургенева и Толстого никогда не были ровными.
Помню, как меня грустно улыбнула первая ссора писателей, о которой я узнал из чудесных мемуаров Фета.
Молоденький Толстой, после Кавказа приехал к Тургеневу в гости. Толстой лежал на диване — ноги на спинку (дивана, а не Тургенева, разумеется).
А Тургенев ходил перед ним и что-то горячо говорил. Потом остановился, взялся за горло (себе, разумеется, не Толстому), и сказал хриплым и страдальческим тоном: я больше не могу спорить! У меня горло, у меня бронхит!
Толстой на диване зевнул и сказал: бронхит… выдуманная болезнь. Бронхит.. малахит..
Тургенев чуточку взвыл от бессилия и обиды.

А потом начались русские ссоры.
Но тут уже был виноват Тургенев. Он однажды приехал в гости к младшей и любимой сестрёнке Толстого — Маше.
Она была замужем и было у неё 4 ребёночка. Она вышла в 17 лет и муж был старше на 17 лет.
Муж был — мерзавец. Не стесняясь Маши, крутил романы с женщинами и даже жил с одной крестьяночкой, в её избе.
И тут, как говорится.. такая птица влетела к Машеньке — Тургенев. Чуткий, нежный, добрый.. Ну прямо-таки вальдшнеп!
Он был как глоток чистого воздуха в затхлой жизни Маши. И сердце женщины.. сделало шаг к Тургеневу.

А сердце Тургенева, как это часто бывает с мужчинами, которые не следят за словами, не понимая, какой огонь они могут разжечь в сердце женщины, сделало два шага назад, а потом ещё два. В общем.. Тургенев побежал. Охотник — от «птички». От раненого сердца женщины.
Маша развелась с мужем и думала, что у неё всё сложится с Тургеневым. Тургенев видимо подумал, что на охоте пошло что-то не так и охотятся за ним.

Кстати, чудесная тема для рассказа: вы охотитесь в лесу на милого и невинного зверя. И не подозреваете, что в кустах за вами наблюдает — Амур, и он с тихой улыбкой выцеливает вас. Точнее, он видит ваше сердце, словно прозрачный кленовый лес на осенней заре, ваши тихие мысли о каком-то человеке…
И в момент, когда вы вот-вот выстрелите в прекрасного зверя, Амур стреляет вам… в грудь, в плечо, в ягодицу — не важно.

Я не люблю охоту. Для меня это жестокое неандертальство. Хотя понимаю, что за нами Амуры охотятся, как на сафари: после того как я увидел удивительные глаза смуглого ангела, самой прекрасной женщины на земле, глаза, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки на заре, я был не то что бы ранен стрелой Амура, я был нежно расстрелян стрелами (взмахом ресниц?), и был похож на Святого Себастьяна на картине Гвидо Рени.

Но вернёмся к Толстому: он был возмущён поступком Тургенева, взбаламутившем сердечко Маши и… улетевшего, аки вальдшнеп.
К слову сказать, жизнь у Машеньки пошла под откос. Бросилась с отчаяния в объятия к французику, потом незаконный ребёнок, потом французик, как положено мужчине, превратился в вальдшнепа и упорхнул.
В итоге, Машенька приняла монашеский постриг. Это к ней в конце жизни, Толстой скрылся в монастырь, когда убежал из Ясной поляны (боже.. это ведь было 28 октября. В 5 часов… Ангелы уходят в это время).

Это была первая ссоры. Вторая случилась чуть позже, когда Тургенев за ужином рассказывал Толстому, в доме Фета, как его дочка Пелагея (как мы знаем, от горничной, долгое время жившей с матушкой Тургенева «крестьянкой", и лишь много позже он забрал её во Францию и.. отдал на попечение Полине Виардо. Своей платонической любовнице — мной только что изобретённый термин, вроде, новый, и более чем точный), берёт у французских нищенок (с наущения воспитательницы-англичанки), рваную одежду и штопает её.

Тургенев, почти никак не участвовавший в воспитании дочки, гордился этим фактом.
Толстой же.. выразил недоумение, и обвинил дочку и рикошетом — Тургенева, в позёрстве и ложной добродетели.
Видимо, брошенный камушек, Толстым, по странной нравственной гравитации на Земле, превратился в булыжник, ибо Тургенев чувствовал свою вину за дочку: вина и сомнение, и обида, тоже имеют эти гравитационные метаморфозы, какие не снились и Кафке: бросишь любимой цветок или нежное письмо.. а до неё долетает — камень. Или яблоко — в лоб.
Любимая бросит в тебя камень или дерзкое, тяжёлое слово.. а до тебя долетает весьма удивлённая синичка, или не менее удивлённый и сонный ёжик.

Тургенев, как обычно, встал из-за стола и с жаром заходил по комнате.
Тут моя память нежно заплутала и робко даже аукнулась (кстати, хороший глагол и образ: память аукнулась...) с Толстым, но откликнулся лишь Снежный человек. Нежный человек. Чудесно, но чуточку жутко.
Я к тому, что забыл, Толстой, или Тургенев, сказал другому: ещё одно твоё слово, и я дам тебе в рожу.
Видимо, Тургенев.

Ну вроде пустяк, да? С кем не бывает? Жена Фета их нежно помирила, налила чудесный малиновый чай.
А через пару дней.. Толстой вызвал Тургенева на дуэль. Да не просто на дуэль, а по-русски: чтобы наверняка, а не эти галантные французские игры с пистолетиками: дуэль в лесу.. на ружьях!
Господи, какой трагедии избежала русская и мировая литература!
Представляете? Достоевский только покидает свою сибирскую каторгу, и вместо него, грустно улыбаясь ему, идёт в кандалах — Толстой. Или Тургенев.
И лишь через 17 лет (заметьте символизм: 17 лет было и Маше и на 17, старше неё, муж-деспот), Толстой написал тёплое письмо Тургеневу и помирился с ним. И пригласил к себе.
Господи.. 17 лет!! Столько лететь до таинственной звезды Викрам-28 в созвездии Льва.

Вот такая любопытная предыстория у рассказа Акутагавы.
Итак, чудесным весенним вечером, на охоту на вальдшнепов, идут помирившееся Толстой и Тургенев, и жена Толстого с детьми.
Акутагава очень тонко, по-японски, описывает лёгкую тень напряжения между писателями: так с веточки сакуры порой слетает пара лепестков, хотя ветра нет, и птица рядом не пролетала.

Словно от грусти и томления упали лепестки..
Разумеется, этого образа нет у Акутагавы. Это моя грусть и томление, потревожили строку...
Жена Толстого, нежно пытается нивелировать малейшую тень напряжения между ними.
Тут тоже любопытный момент для гурманов: пока мужики меряются ружьями и охотятся на птичек (мужики!!), женщина охотится на.. нежность. А точнее — стреляет по вспорхнувшим из зарослей сердца писателей — бесятам.

И если Толстой, на охоте, нет-нет, но пытается нежно подранить Тургенева, пусть и с улыбкой, то Тургенев, которому Толстой отвёл лучшее место на охоте, на так называемой «тяге», как ребёнок, заворожён красотой природы и пением птиц.
Почти как я на охоте. Однажды я пошёл в лес, просто, что бы поохотиться на красоту: сердцем.
А у дедушки было в сарае старое ружьё. Без патронов, разумеется. А мне захотелось ощутить этот тургеневский «вайб».
Да и в лесу было опасно: лоси, волки, лисы, синички..

Я не шучу про синичек: они опасны тем, что могут нежно, как нимфы, увести далеко в лес, и там, там..
Бог их знает, этих синичек, что у них на уме.
В какой-то момент, я поймал себя на мысли, что похож на деревенского дурачка (хотя, деревенские, если бы увидели меня, подумали бы с улыбкой, что я — городской дурачок), с блаженной улыбкой крадущегося по лесу и из незаряженного ружья, целящегося то в сосну, то в синичку, то в облако, похожее на слона, то в удивлённого ёжика, а то и .. в себя. В шутку.

Так вот, Тургенев больше выцеливал красоту природы. Наслаждался пением птиц.
А Толстой к этому времени, уже подстрелил несколько вальдшнепов.
Как мы понимаем, тут уже не до красоты. На первый план выходит соперничество писателей.. как буквальное, так и символическое.
Тургеневу выпадает шанс: из кустов выпархивает вальдшнеп и он стреляет.
Птица падает  — камнем.
И вот тут уже начинается самое интересное.
Я бы хотел обратить внимание на лингвистические переулочки трагедии.

Тургенев не раз потом повторит это выражение, доказывая Толстому: я её подстрелил! Я не вру!! Она камнем упала!!
И в какой-то миг, Тургенев даже перейдёт на французский, снова повторив этот образ (одного языка мало для правды? Знакомо, да? Порой, чтобы доказать правду любимому человеку, хочется превратится в эскимоса, в эфиопа, нежно прошелестеть алым клёном или пропеть синичкой или нежным ежонком (понимаю, они не поют, но как любимая была бы потрясена этим поющим ежонком!!)  — любимая, я никогда не врал тебе, я люблю тебя больше жизни!!
Может ежонку поверят, а не человеку..).

Словно камень, всё это время, 17 лет лежал на душах писателей, камень их общей вины и непрощения и обиды, недоверия.
Боже.. как легко сбросить с души этот сизифов камень! И просто обняться и довериться друг другу, верить — не аутизму факта и истины события, этого глупого мира, а в нежность и свет души близкого, если даже его свет души противоречит глупому и грубому факту мира: «истине», как бы мы сказали.
Нет.. нам видимо нравится, годами играть в Сизифов, таская этот всё увеличивающийся камень, не только на гору лет, но и в наши надежды, любови, сны, письма, страхи.. а то и в кафе.

Толстой не верит, что Тургенев подстрелил вальдшнепа.
Он посылал свою собаку на поиски в заросли, но она ничего не принесла.
Так кто врёт? Собака Толстого никогда не ошибается. Это истина. Природная истина, так сказать.
Но и Тургенев ясно знает, что он не врёт и что он подстрелил птицу.
Как мы видим, простая охота перерастает в нечто экзистенциальное, в противостояние истины — факта, природной естественности, — истине души, любви.

Таким образом мы видим мучительное раздвоение истины, распятие истины, на две части.
Помните, что однажды написал Достоевский своему брату? И не важно, верите ли вы в бога, или нет, его слова — это эталон нравственного рыцарства, которого нам так часто не хватает.. в любви, дружбе, общении с красотой искусства и т.д.
Вот эти слова: если бы мне доказали, что истина находится вне Христа, я бы предпочёл быть с Христом, нежели с Такой истиной.

Следуя этой формуле, (словно тайно, вместе с охотниками, по вечернему лесу, ходила и крылатая душа Достоевского), Толстой, как рационалист, предпочёл остаться верным истине факта, разумной действительности, подначиваемой изуродованным прошлым, искривляющего настоящее: их прошлой ссорой, неверием в свет души Друга, сомнением в этот свет.

Так и не найдя таинственного вальдшнепа, словно его ангелы взяли на небеса, как мученика, писатели вернулись в поместье, но между ними, как грозный бог, стояла тишина, и даже милая жена Толстого не могла рассеять эту тишину, словно она была частью наступившего тёмного, дремучего вечера, просочившегося в дом.
Милая жена Толстого, прелестно охотясь на «бесов» молчания, заводит разговор то на одну тему, то на другую, грациозно заполняя тишину, словно разливая малиновый чай.
Говорит о чудесном новом писателе появившемся во Франции — Мопассане. О Гаршине..

И вот тут лунатик-читатель должен остановиться у карниза строки и нежно улыбнуться невидимым, малиновым облакам, и.. видимо, перепуганному дворнику.
Дело в том, что у Мопассана есть маленький рассказ — Вальдшнеп.
Думается, Акутагава не мог не знать об этом. Если не ошибаюсь, он любил Мопассана.
О чём этот рассказ? Старый граф, уже парализованный, но безумно влюблённый в охоту, приглашает к себе друзей охотников.

А пока он ждёт их, его слуга, возит его в кресле по саду, а другой слуга, спрятался за кустами и выпускает голубей перед ним, и граф стреляет в них из ружья.
Образ чуточку гротескный, и по своему забавный. Но суть в том, что сам граф — как бы сам является подстреленным вальдшнепом.
Что касается образа Гаршина.. то тут ещё проще. Как мы знаем, Гаршин покончил с собой, «камнем» бросившись вниз головой в пролёт лестницы. Как раненая птица.
Отчасти, наверно, Акутагава и это имел в виду, о том, как хрупка человеческая жизнь и что мы все, чуточку «вальдшнепы» на этой безумной охоте, под названием — жизнь.

Но мне почему то кажется, что Акутагава чуточку намекал и на известный рассказ Гаршина — Красный цветок.
Вы видели как выглядит вальдшнеп, после того как его изрешетила дробь?
Слава богу, я тоже не видел. Но наверно есть в нём что-то от красного цветка. Я к тому, что образ и обиды и недоверия и раненой птицы — это всё единый и кровоточащий образ раны: и не понятно, это гаршинский мировой образ зла, или же — добра, который герой рассказа хочет убить в психиатрической больнице?

Чем не психическая аномалия, в данном эпизоде с Толстым и Тургеневым на охоте?
Что им мешает просто поверить друг другу, забыв о прошлом, поверить в свет и добро друг друга и тихо обняться, внутренне, что они ещё не сделали, ибо внешние объятия — часто пусты и лживы, как маски.
Таким образом, Вальдшнеп, выступает в роли этого таинственного цветка. Он то ли бог, то ли дьявол: он может и помирить на века двух гениев, и рассорить их навсегда.
Так и кажется.. ещё чуть чуть, и мы дойдём до того, что в этом несчастном вальдшнепе, сосредоточена вся тайна мира, всё замирение человечества.

Потому что это лишь символ. Как у Чехова: мы просто пьём чай на кухне.. а отношения рушатся.
Просто подстрелена невинная птичка, а два гения, рассуждающие о боге, судьбе России, мира.. словно школьники, не могут понять друга друга и ссорятся.
А разве у влюблённых не такой же маразм? Кто виноват в том, что они поссорились? Вот этот упавший кленовый листик?
Или котёнок-непоседа возле подъезда? Или этот странный и косматых птах — обида и сомнение в любимом человеке?
Или другой птах, весьма откормленный, как вальдшнеп — наше эго?
Это же чистая клиника!! Просто нужно верить в свет любви и души близкого. И не охотится на животных. И не важно, внутренние это животные, или внешние: они одинаково ранимые.

И опять на первый план выступает женщина. Словно тайный ангел.
Жена Толстого говорит детям своим, перед сном, чтобы завтра утром, они получше поискали вальдшнепа.
И что же вы думаете? Пока утром, Толстой и Тургенев, словно два психа в смирительной рубашке молчания, снова мучают друг друга в одной комнате, и, кажется, ещё чуть-чуть, и кто-то из них закричит, опережая удивлённого читателя: я так больше не могу! Я сейчас сойду с ума от этого молчания!!
Дверь открывается и вбегают дети Толстого, с почти евангельским криком благой вести: нашёлся! Нашёлся!

И что символично, Таня, дочка Толстого, нежно опережая брата, выкрикивала, что это она первая заметила вальдшнепа на берёзе, на ветвистой развилке, где он и застрял (заметьте этот тонкий нюанс двоение берёзы, словно души человеческой, и — истины).
Т.е. и тут, женский, ангелический взгляд, первым увидел — Истину. То что мальчишка полез за истиной, как обезьянка, это понятно. Но увидела то истину на дереве — девочка!!
Так кто кого нашёл? Дети — истину? вальдшнепа? Толстой — нашёл себя, в этом детском благовесте голосков, и наконец то поверил другу, что он не врал?

Или Толстой поверил лучшему в себе, тому, что никогда не врёт, но кого мы не хотим слушать и.. раним этот внутренний свет в нас?
Так кто был тот таинственный вальдшнеп? Ангелом? музой? Богом? Любовью?
Каждый из нас, чуточку вальдшнеп..
Прекрасный символ: истина, как и вальдшнеп, на самом деле не принадлежат ни земле, ни небу: истина как бы распята между ними, она зависла меж небом и землёй.

"Не надейся, что молитвой изменишь предначертание богов (с лат.)".
Рассказ, давший название этому сборнику, пожалуй, один из самых важных для понимания отношения к религии не только самого Рюноскэ, но и нашего ожидания чуда. Но вот будет ли оно дано нам и как? Вправе ли мы рассчитывать на исполнение наших молитв в точности? Вот об этом и история.

"Мария-Каннон" , — так принято называть изображения (обычно — из белого фаянса) богини Каннон,

"..Из глубины юдоли слез, из глубины юдоли скорби, с мольбой к тебе взываем... О милосердная и всеблагая, о несказанно кроткая владычица наша, святая Дева Мария!"
Молитва «Аве Мария

Да, рассказ Тасиро-куна о статуэтке этой достоин быть одним из самых интересных и непредсказуемых, а потому Акутагава Рюноскэ весь обратился в слух, стараясь не пропустить ничего.

Тут надо заметить, что в Японии ценятся вещи и предметы, передаваемые по наследству из поколения в поколение. В отличии от нас, они почитают преемственность души, живущей в вещах быта, в культовых изображениях, но эти вещи и несут в себе печать прошлого.

Рассказ, услышанный ранее Тасиро-куном от однокашника по университету Инами, похож на легенду, рассказанную ему его матерью о-Эй, но легенда это, либо быль, решать вам. Писатель намеренно оставил эту историю без своего комментария, полагаясь на внутренний духовный мир своих читателей.

Но ведь Инами знал, что у его матери не было брата!!! А тут оказывается, что был! Так что же случилось и при чём здесь эта статуэтка?

Куда потащила бабушка маленькую внучку о-Эй глубокой ночью? Этим знаком вопроса я и должен закончить прелюдию к тем событиям, что развернутся далее. Рецензия не предусматривает изложение полного сюжета, а лишь подталкивает читателей к прочтению самой книги. Надеюсь, что мои слова заинтересовали хоть кого - либо читать рассказ "Мадонна в чёрном", где финал непредсказуем, впрочем, как жизненный финал каждого из нас.

Добавлю лишь то, что Мария-Каннон услышала мольбы бабушки о больном внуке. Но исполнила ли она просьбы?

Сколь много религий в мире.
Сколь долго они соперничают друг с другом за души людские.
Сколь много сил и крови в борьбе многовековой.

Древнее японское верование синто, лежащее в основе культуры страны, столь просто и столь многогранно, что этот рассказ Рюноскэ, быть может, станет отправной точкой не только для более глубокого знакомства с национальным верованием, но и для личного размышления о месте и роли веры в контексте многообразия религий мира.

Падре Органтино, являющийся посланником иезуитского ордена в Японии, конечно, с рвением несёт веру, но сомневается в силе её, ведь что-то неведомое постоянно противится слову божьему.

Через полчаса он в главном приделе храма Намбандзи возносил молитвы дэусу (всемогущему божеству, так как в японском языке не было подходящего слова).

Он молит о силе.
Он молит о победе.
А где же враг, которого победить надо?
Неужели целый народ является врагом этой веры?

И тут происходят чудеса - ПРОПЕЛ ПЕТУХ, А ПОТОМ ЕЩЁ ОДИН, И ЕЩЁ...

Вдруг слова молитвы на его устах замерли. У самого алтаря раздалось громкое пение петуха. Органтино, недоумевая, огляделся вокруг. И что же – за его спиной на алтаре, свесив белый хвост и выпятив грудь, петух, словно настал рассвет, еще раз издал победный клич.

Органтино вскочил с колен и, поспешно распростерши рукава сутаны, старался прогнать птицу. Но, два-три раза топнув ногой и воскликнув «господи!», опять растерянно замер. Полутемный храм наполнили неведомо откуда взявшиеся бесчисленные петухи. Они то взлетали, то бегали туда-сюда, и везде, насколько хватал глаз, расстилалось море петушиных гребней.

...И ЛЮДИ, ЛЮДИ, ЛЮДИ...

Японская вакханалия развернулась перед глазами обомлевшего Органтино, словно мираж. [6] Он видел, как при свете костра японцы в старинных одеждах, усевшись в кружок, наливали друг другу чарки сакэ. В середине круга на большой опрокинутой бадье бешено плясала женщина, такая статная, какую он в Японии еще не встречал. Он видел, как за бадьей высоко держал на ветках, вероятно, вырванной с корнем эйрии [7] то ли драгоценный камень, то ли зеркало богатырского вида мужчина. Кругом, сталкиваясь друг с другом крыльями и гребнями, все время весело пели бесчисленные петухи. А еще дальше… Органтино не поверил собственным глазам – еще дальше, точно заслоняя вход в грот, возвышалась могучая скала.

Женщина на бадье не переставая плясала. Охватывавшая ее волосы виноградная лоза развевалась в воздухе. Яшмовое ожерелье на шее звякало, будто сыпался град. Веткой низкорослого бамбука в руке она размахивала, поднимая ветер. А ее обнаженная грудь! Выделявшиеся в красном свете факелов ее сверкающие груди казались Органтино не чем иным, как воплощением самой чувственности. Молясь дэусу, он страстно хотел отвернуться. Но тело его, словно скованное какой-то проклятой силой, не могло пошевелиться.

– Они радуются, потому что появился новый бог, сильнее тебя.

– Охирумэмути! Охирумэмути! Охирумэмути!

– Нового бога нет! Нового бога нет!

– Кто тебе противится, тот погибнет!

– Смотрите, как исчезает тьма!

– Всюду, куда ни посмотришь, – твои горы, твои леса, твои города, твои моря!

– Нет никаких новых богов! Все твои слуги.

– Охирумэмути! Охирумэмути! Охирумэмути!

Гимн богине Солнца Аматэрасу, которую также и зовут Охирумэмути! Вот, что это было!

На следующий же день, когда Падре Органтино, очнувшись, вспоминал произошедшее и молил о силе духа, пришёл ответ, неведомо откуда: – Ты потерпишь поражение!
И ПОРАЖЕНИЕ СЛУЧИЛОСЬ.
Но не было битв, не было крови, не было врага, которому бы падре смотрел в глаза. Был СТАРИК без имени...

– Кто я – не все ли равно? Один из духов этой страны, – улыбаясь, дружелюбно ответил старик. – Пройдемся вместе. Я хочу немного побеседовать с тобой.

Органтино перекрестился. Но старик не обнаружил при этом никакого страха.

– Я не злой дух. Посмотри на эту яшму, на этот меч. Будь он закален в адском огне, он не был бы таким светлым и чистым. Перестань произносить заклятия.

Органтино волей-неволей, скрестив руки, нехотя пошел рядом со стариком.

– Ты явился, чтобы распространять веру в небесного царя? – спокойно заговорил старик. – Может быть, это и не дурное дело. Но даже если дэусу придет в эту страну, в конце концов он будет побежден.

Увы, но здесь, на самом интересном месте, по закону жанра, я обязан поставить многоточие...
Простите этот историко-философский рассказ и поразмышляйте о нём и о себе в спокойной тишине.
Быть может, вы поймёте истину веры синтоизма.
Быть может, и нет.

Столь серьёзная тема истории, что даёт нам Акутагава, конечно, полифонична, конечно, неоднозначна, но уходит своими корнями в знаковый эпизод из новозаветной истории из жизни Христа. Не лишним будет её напомнить тем, кто считает себя безгрешным и привык к безоговорочному осуждению любого.

История болезни и божественного исцеления молодой девушки из китайского города Нанкин достойна не только вдумчивого чтения, не только проведения параллелей с историей, но и неспешного размышления о многих жизненных, религиозных и философских аспектах бытия нашего.
Сюжет писатель нам даёт довольно банальный, но выстраивает вокруг него лабиринт мыслей и поступков, которые могут быть истолкованы и как вариацией на библейский сюжет, и как способ оправдания греха, и как ироничный ракурс нашей веры в чудо.
Сун Цзинь-хуа, пятнадцатилетняя проститутка, католичка, очень добрая и любящая своего старого отца, сидя вечером одна под распятием, не принимает клиентов ввиду своей болезни. Да, это сифилис, болезнь не дающая ей больше зарабатывать. Все советы подруг "по цеху" не привели к выздоровлению и она не решается передать болезнь другому, дабы самой очиститься.

Она стойка в своём решении.
Она не идёт на уговоры посетителей, которых, конечно становится меньше и меньше.
Она, конечно, испытывает денежные затруднения (и это мягко сказано).
Каков же будет выход?
Кто её поможет?
Не случайно я начал рецензию с библейской истории про блудницу.
Конечно же, Христос не оставит в беде верующую.
Конечно, вера её сотворит чудо.

Вера её и есть чудо. Порой мы сомневаемся, а не надо. Надо верить так, как верила Сун Цзинь-хуа.
По вере вашей и вам будет дадено.

Сюрреалистическая новелла о странном острове Суссанрап (Parnassus наоборот), жители которого заняты либо выращиванием, либо торговлей овощами, а из непроданных товаров сложена огромная гора. Единого мнения о качестве овощей на острове нет - ведутся дебаты о вкусе и питательности, об исключительном признании овощей тёплых или холодных цветов. Для оценки качества здесь установлена предельно странная и неэффективная система, согласно которой качество овощей по идее определяют местные arbitem elegantiarum - калеки, в идеале лишенные всех органов чувств, но городские торговцы в итоге продают те овощи, которые предположительно будут пользоваться спросом, а по мнению самих овощеводов "всё, что похоже на овощи, которые выращивают они сами, хорошо, а что не похоже - плохо". На острове также существуют университеты, где изучается зарубежное овощеводство, а жители поклоняются культу Хамелеона с головой свиньи...

Согласно примечанию в конце книги вся эта фантасмагория писалась Р. Акутагавой, вдохновленным сатирико-фанастическим шедевром Джонатана Свифта "Путешествия Гулливера" , как "сатира на правые и псевдо-левые тенденции в японской литературе и искусстве, на поборников идеи чистого искусства и бездарных критиков-конъюнктурщиков". Однако для меня, как человека только начинающего своё знакомство с культурой Страны Восходящего Солнца аллегоричность рассказа оказалась несколько сложной для расшифровки, и в целом произведение меня не впечатлило.

Пять иен в месяц за квартиру, по пятьдесят сэн в день за завтрак, обед и ужин...
А сейчас только тринадцатое, до дня жалованья две недели и в кармане всего шестьдесят сэн.

Вот вам и проблема. А ведь герой, господин Ясукити - не какой-то безработный, он преподаватель английского языка, он дитератор, он тонко чувствующая натура, высокодуховная личность. Но - шестдесят сэн. И ни от кого не дождешься помощи. И с родными как назло поругался. И даже красивый шелковый цилиндр пришлось заложить. Конечно, страдания Ясукити не идут в сравнение со страданиями бедняков, но разве можно их сравнивать? Страдания Ясукити куда сильнее, ибо он "обладает более тонкой нервной организацией". Или вот коллега по кафедре Авано-сан, простой приземленный человек, равнодушный к искусству. Разве он сможет понять? Но неожиданно именно приземленный Авано-сан предлагает коллеге десять иен. В Ясукити борются желание схватить вожделенную бумажку и чувство собственного превосходства. от которого никуда не денешься. Гордость? Гордыня? И все же он не может устоять. Берет. С желанием вернуть именно эту бумажку, просто чтобы доказать - кому? - что он и так справится. Но бумажка, вот она, соблазняет и привлекает...Но так хочется сохранить честь именно в глазах Асано-сан... Но почему, ведь это человек, настолько далекий от искусства и всего высокого... Ясукити мечется, его шарахает от одной крайности в другую...

Автор щадит героя. Вот он, долгожданный гонорар. Можно смело и гордо вернуть не такую уж и крупную бумажку этому Авано-сан. И забыть обо всех мучениях, и пойти в неплохой ресторан. Все прошло. Или нет?

Переиначенная на японский манер притча о простодушном великане, который ищет самого могучего владыку, чтобы поступить к нему на службу. В первую очередь меня порадовало то, что в рассказе намеренно сохранены оригинальные имена персонажей. Их приходилось раскручивать подобно ребусам, чтобы наконец вывести привычное для европейского слуха звучание. Так, например, в примечании было указано, что Кирисутохоро - это святой Христофор, Эсукирисуто - Иисус Христос, а Матай - Матфей. Для того, чтобы разобраться с именем великана Рэпуробосу пришлось заглянуть в Википедию - до принятия крещения св. Христофор носил имя Репрев (ср. лат. Reprobus).

Сюжет рассказа весьма подробно воспроизводит западную версию жития святого - в поисках самого могущественного властелина, великан поступает на службу сначала к антиохийскому царю, затем к самому дьяволу, и, наконец, обращается в христианство. Решив принять крещение, он демонстрирует свою готовность служить Господу тем, что переносит на себе путников через опасную реку. Однажды к нему обратился с такой просьбой маленький мальчик, однако чем дальше нёс его великан, тем тяжелей становился отрок. Великан уже совсем отчаялся и решил, что так они вместе и утонут посреди реки, как вдруг мальчик назвался Христом и сказал, что несёт на себе все тяготы мира. Отсюда и произошло имя великана в крещении - Христофор, что значит "несущий Христа".

Меня в очередной раз удивило обращение автора к теме христианства - как следует из вступления к рассказу, он входит в целое "христианское собрание". На рубеже средних веков и нового времени, проникающее в Японию христианство считалось в Стране восходящего солнца преступлением и каралось смертью. Существует такое мнение, что "многие христиане, прибывавшие в Японию, были мошенниками, развращающими японцев, или авантюристами от торговли" - по-видимому, эти первые попытки сближения культур весьма привлекали автора. Причудливый синтез европейской и японской культуры, столь характерный для творчества Р. Акутагавы, и на этот раз представляет собой довольно любопытное явление - даже христианские тексты в интерпретации автора приобретают традиционные черты национальной литературы. В целом, чтение было уже не таким скучным, как в случае с "Вечным жидом", а даже весьма познавательным, но всё же это совершенно не моя тематика, да и сам рассказ отнюдь не эмблематичный для Р. Акутагавы.