Собрание сочинений

Обязательное чтение для мужчин,стоящих на пороге кризиса среднего возраста!

Книга вызвала у меня ТАКИЕ эмоции,что я даже с оценкой определиться не могу..

Ну что,сюжет классический - очень обеспеченному 40- летнему мужчине захотелось приключений на свою голову (угу) и он "влюбляется" (это не любовь,это какая-то болезненная привязанность!) в 16 (!!!) - летнюю барышню.

А барышня-то ух какая прожженная! Как она им крутииииила! Ладно жену он забыл,но дочь...кто читал- тот поймёт.

А финал...

Он поручил по заслугам, карма была ого-го какая. Настолько, что мне в какой-то момент даже стало его жаль.

Последние строки просто..

Если вы хотите от книги эмоций, Камера обскура - ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ!

В прошлом году я не читала Набокова, и, пожалуй, это было правильное решение. Его произведения я предпочитаю принимать маленькими порциями — раз в год. Как только я начинаю читать его чаще, у меня возникают сомнения в моем отношении к его творчеству.

И вот я открыла очередную невероятную, поистине уникальную вещь! Если раньше  Владимир Набоков - Защита Лужина  долгое время оставалась в моем личном ТОПе, то теперь у меня появились серьезные сомнения — не столкнули ли шахматиста с пьедестала "Король, дама, валет"?)) Дело тут не в сюжете, который, хотя он и банален, встречается в литературе множество раз — от "Анны Карениной" до "Американской трагедии". Речь идет о мастерстве слова. Как же здорово, что эта книга была написана Набоковым на русском языке в 1928 году, когда он жил в Германии!

Кстати, сюжет этой повести разворачивается именно в Германии, в Берлине. В романе рассказывается о том, как удачливому коммерсанту Курту Драйеру — человеку жизнерадостному и увлекающемуся, обладающему артистической жилкой — изменяет его, на первый взгляд, добродетельная красавица-жена Марта. Она, хоть и выглядит привлекательно, на деле оказывается пошловатой и недалекой, с ограниченным кругозором, скрывающей под маской холодной чопорности свою грубую и не вдохновляющую чувственность. Не удовлетворенная добряком-мужем, который "в любви... не был ни силен, ни очень искусен", она соблазняет племянника Драйера Франца — внешне привлекательного, но тоже пустого молодого человека из бедной семьи, приехавшего в Берлин в поисках счастья. Драйер, кстати, взял его к себе на работу. Сблизившись, Марта и Франц замышляют убить Драйера.

Как видите, все здесь просто. Но именно в этой простоте заключается вся прелесть. Набокову удалось так показать своих героев, что они словно оживают перед глазами. Атмосфера 20-х годов прошлого века; технический прогресс, который тогда был на высоте: метро, ожившие манекены; энергичный и невероятно активный Драйер, и постепенно скучающие Марта и Франц.

Считается, что это сатирический роман. Возможно, в этом есть доля правды, ведь еще одним героем здесь выступает некий фокусник-старик, который сдает комнату Францу. Он — личность очень символическая. Символичным можно назвать и смех. Не так часто в подобных книгах встречается смех, а здесь он разнообразный: от усмешек и розыгрышей до гомерического смеха Франца в финале.

В завершение хочу сказать, что главное — не ЧТО написано, а КАК! Про любовь пишут многие, но КАК они это делают!? Еще раз браво Набокову!

Мартын еще будучи ребенком привык путешествовать, но,когда в России грянула революция,а отец умер,им с матерью пришлось покинуть любимый Крым и переехать к дяде в Швейцарию. Мартын рос любознательным и мечтательным человеком, в его душе сочетались и романтика и любовь к родине,и желание видеть другие страны, и умение восхищаться людими умнее себя,и трепетное отношение к женщинам,которых он встречал на своем пути. Греция,Швейцария,Крым,Берлин,Франция,Англия- в этих странах Мартын побывал в этом коротком романе. В Швейцарии он восхищался холодной красотой гор, свежим воздухом, величественными деревьями; в Греции - жаркими ночами, первой любовницей Аллой, знойным ветром с моря; Франция - как короткий сон,где он примерил на себя роль фермера; Англия - это ,конечно же, Кембридж,учеба в котором была тягостной,а вот игра в футболл и теннис Мартыну были в радость; Берлин - город,куда он приехал лишь ради Сони, который стал для него временем ,когда мечты уносили вдаль,но потом спускали на землю; Крым - единственное место,которое он всегда вспоминал с грустью,ведь там прошло его детство и именно туда рвалась его душа .
В романе описывается взросление героя,то,как в нем просыпалась мужская чувственность,от первой влюбленности,случайных связей,до настоящей любви к Соне,которая была болезненной и не взаимной. С самого детства Мартын боялся прослыть трусом,что заставляло его ввязываться в драки,которых можно было избежать,искать риска. Он хотел совершить что-то значительное, например,отправиться в опасную экспедицию,итогом чего,стал его необьяснимый для меня поступок в конце книги...

История одного состоятельного господина, которому от стабильности собственной жизни стало скучно, и захотелось ему приключения. И все бы ничего: гульнул бы с молодой красавицей, испытал бы сначала удовольствие, а после - чувство вины, вернулся в семью и жил бы дальше долго и счастливо. Но на беду, повстречалась ему, в личине юной прекрасной музы, девушка с напрочь прогнившей душой. Бессердечная хищница почуяла слабоволие главного героя и набросилась на него, не оставив ему пути к оступлению.

Чувствуя себя полновластной хозяйкой, она решается на еще более гнусный поступок: закрутить роман со своим бывшим, который в свою очередь является отъявленным негодяем, с абсолютным отсутствием моральных норм.

Всё это безобразие приводит к несчастному случаю, в результате которого главный герой становится беспомощным и зависимым от своей возлюбленной. И вот тут уж она со своим любовником оторвались по полной: им мало, что они получили неограниченный доступ к деньгам и могут практически беспрепятственно быть вместе, нет, им нужно издеваться над беспомощным главным героем, куражиться во всей своей омерзительности.

Параллельно мы узнаём о гибели дочки главного героя, что, собственно проходит мимо него, не слишком он горевал, он был занят: ему нужно было радовать свою молодую любовницу. Как жила брошеная жена и ребёнок ему не слишком было интересно.

И вот в финале, брат жены узнаёт о унизительной ситуации в которой оказался ГГ и приезжает его спасти. Увозит его в дом к жене, которая жалеет и принимает его. Но наш главный герой всё равно может думать только о своей юной возлюбленной: сначала он по-прежнему жаждит её присутстия, а после решает убить, но закончится всё трагически исключительно для него самого.

Что сказать о книге? Написано интересно, увлекательно, откровенно. Ситуация житейская, но как же всё это мерзко!

Помню примерно так же противно было читать "Милый друг" Ги де Мопассана. Хотелось принять душ, смыть с себя всю эту пакость. Вот уж лучше не знать сокровенных мыслей человека, иногда это может оказаться невыносимо гадко.

Художник Антон Ломаев

Очередная безделица якобы классика (как по мне, в классики его протащили из-под полы и навязали другим в качестве некоего образца совершенного вкуса). Повествование почти бессюжетное и до тошноты велеречивое. Унылая фабула (зубодробительная бытовуха ничем не примечательных людей, в том числе очередного тонко чувствующего барчука), половину событий которой иной писатель, не столь загипнотизированный собственной манерой письма, выбросил бы вон (ибо чтение этих длиннот мучительно и требует истинного дара - дара концентрации почти нечеловеческой), обильно перемежается поэтизированной рефлексией героя (к примеру, на тему стихов, бабочек), воспоминаниями (об отце), биографией Чернышевского. Желания погружаться в контекст романа или отыскивать реминисценции (как сделали бы маньяки от литературы) нет, ибо от знания, что под критиком Мортусом, например, выведен Адамович, не становятся интереснее или глубже ни книга в целом, ни сцены, где критик М. упоминается. Разве что можно посочувствовать А.: как же они с Ходасевичем вылизывали Сирина, вознося его над всеми прочими авторами, но это не спасло Адамовича от троллинга последнего.

Когда читаешь "Дар", создаётся впечатление, что любое душевное движение героя автор использует как повод выкатить очередную телегу, а в его представлении - явить очередную потрясающую стилистическую конструкцию, способную сокрушить несчатных критиков, коллег по перу и читателей (несите корону), возможно, удивить даже Господа Бога своим невиданным совершенством (я бы сказал: имитацией полноты бытия, а потому - имитацией литературы, её музейным макетом). В этом смысле "Дар" - квинтэссенция набоковщины, её предел. То есть Набоков для меня - не рассказчик полезных, важных, увлекательных историй, он не сказитель, который хотел бы передать тебе опыт веков, он - имитатор, к тому же зацикленный на проявлениях своего эго. После чтения его текстов приятно бывает сесть за авторов, которые позволяют себе быть просто рассказчиками, повестователями, для которых краска не важнее картины (в том же смысле, в котором утомившись от модернистского текста приятно вернуться к привычному классическому повествованию).

По упомянутой причине Набоков - особенно в "Даре" - кажется мне сочинителем пошлым и вульгарным (только лишь стиль - явление почти сектантское). Вульгарным в своём много- и пустословии, бесконечном самолюбовании собственной графоманией ("Дар" можно в равной степени свести почти к нулю или, добавляя подробности и синтаксические выверты, наваять "Дар. Том 2"; кому нечего сказать - для тех сотни страниц не предел), равно как и в своей поэтической расчётливости, очевидно направленной на немедленное эмоциональное переживание (так даровитый школьник, мучающий для удовольствия котов, может написать для марьиванны, обожающей кошек, какое-нибудь умилительное стихотвореньице про милого котёнка), но на которую душевно чуткий читатель посчитает чем-то почти неприличным отзываться движением сердца (так у маркиза де Сада есть парочка книг, в которых он ругает порок и стоит за добродетель, - и нужно приложить известный душевный ресурс, чтобы различить лицемерие в самой авторской интонации, поймав мошенника за руку); вульгарный в своих выглаженных до безжизненности фразах, в этой хирургической псевдо-красоте, в позе, искусственности, уши которой торчат там и тут, в пошлейших бабочках, которые откровенно задолбали, пошлейшей акцентуации (что-нибудь в стиле: когда имярек чистит картошку, он оттопыривает мизинец с ногтем цвета стихотворения Эдгара По (ах, эти нежные умирающие канцоны на берегу адриатического моря) - нечто вроде влажного палевого кальмара с прохладно-персиковой окантовкой), моральной нечистоплотности, душевной ограниченности.

В отношении этих вульгарных вещей "Дар" - не роман из ряда вон. Кто читал одну книгу Набокова - тот читал их все. К слову, обратите внимание, насколько взаимозаменяемы герои книг Маэстро, могущие оказаться лишь масками самого автора: как просто превратить Годунова-Чердынцева в героя "Подвига" или "Защиты Лужина", Мартына - в Гумберта, а Гумберта - в героя "Взгляни на арлекинов" или героя "Ады" (и конечно, есть у Набокова что-то от Цинцинната Ц.) - все это потребует самых ничтожных и безболезненных трансформаций.

Что-то худо-бедно осмысленное в этом кирпиче появляется в биографии Чернышевского (до этого крупицы каких-то высказываний, указывающих, что автор не просто рассказывает нам, как главный герой покупал новые ботинки и мыло, были растворены в убийственной фабуле и чаще всего возникали в ремарках). Биография, впрочем, внутренне противоречива: автор создаёт впечатление, будто он сочувствует трагичности жизни своего героя, но в силу собственного бэкграунда (противопоставим фигуру отца героя фигуре Чернышевского, сравним душевные типажи) не может не затроллить в своём герое анти-эстетические изъяны мышления эпохи (Чернышевский и Ко vs Пушкин). При этом, ум мой щекочет некоторое сходство между самим главным героем - Фёдором Константиновичем Годуновым-Чердынцевым - и Чернышевским, потому что какие-то вещи, которые Набоков (или его герой, если предположить, что между ними нет согласия) адресует Чернышевскому или его окружению, можно свободного обратить и против Годунова-Чердынцева с Набоковым. Как возможность подумать, эта часть книги небезынтересна (не без оговорок), но относительно общего потока многословия - всё равно куцо, мало. Хотя среди общей набоковской пустоты этот проблеск ощутимого смысла, островок в утомительном море цветастых слов, звучит как громовой раскат и действует сильнее, чем могло бы быть, убери из романа весь словесный понос.

Кстати, раз уж я выше упомянул Пушкина (фигура которого пару раз возникает в романе), то пару слов о последнем. Набоков, конечно, хитёр: он как бы вплёл Пушкина в свою речь, заставил говорить солнце русской поэзии с ним вместе (сделав, между тем, Пушкина соучастником своего многословия), как бы одним голосом, будто они соприродны, будто равны, будто нет между ними противоречия, в отличие от критиков Пушкина - Чернышевского и прочих эстетически ограниченных.

У меня всё больше складывается впечатление, что Набоков - это голем от мира литературы, который пытается оживить собственное ощущение бытия эстетикой. Зная, что за формами бытия есть дух, "таинственная подкладка мира", некая метафизика, но не умея прорваться к ней, он пытается скрыть это либо за имитацией метафизики, либо за показательным равнодушием к подобным вещам. Бытие в его романе/романах - дохлая курица, которую нужно нафаршировать бесконечным количеством ярких переливающихся деталей, изощрённых стилистических узоров, запахов, цветов, звуков, ощущений и ассоциаций, чтобы симфония грянула, чтобы всё пело, мерцало, сверкало, захватывало воображение многообразием форм, - чтобы этим лживым карнавалом образов сымитировать движение, полноту жизни, одухотворённость настолько полно, насколько это возможно. Ну а что ему остаётся? Но это неестественная задача для эстетики. А расточая её средства без меры и сути по самому ничтожному поводу Набоков лишь вульгаризировал эстетику, сделав её орудием дурновкусия. Но сквозь это марево то тут, то там прорывается особая безжизненность автора, пустота, выхолощенность. Часто сам автор — недобрый, высокомерный, завистливый, низкая душонка — не выдерживает уровень собственных химер. Поэтому и его тексты вялы и неинтересны (как вялы и неинтересны его герои: скучающие/рефлексирующие эмигранты, барчуки-шахматисты, циничные любители малолеток, писатели - alter ego самого автора, и прочие). Для хорошей истории нужна витальность. В центре набоковского мира - нигилистичность, скука, инфантильность, презрительность. Свою душевную косность он компенсирует "хорошим вкусом", стилем, эстетикой, «художествами», видимостью сильных порывов, попыткой всех и вся поразить, раздавить на литературном поле - есть в этом какая-то попытка самооутверждения калеки. И всё это настолько бросается в глаза, что книга его из сеанса гипноза читателя превращается в сеанс саморазоблачения автора: ни магии (одни фокусы), ни очарования, ни подлинной поэзии, ни изящества, ни жизни (лишь понимание, какими словами вызвать нужную реакцию). Тоска словесная.

p.s.

В одной умной книге умница исследователь рассуждал о ритме в прозе. Он приводил пример финала одного рассказа Набокова, где структурно одинаковые предложения повторяются что-то около дюжины раз. Услужливый исследователь тут же сообщил, что этот ритм должен вводить читателя в медитативное, лучше сказать, гипнотическое состояние. Как же я люблю, когда жертвы филологического образования сообщают читателям, что они должны почувствовать от соприкосновения с образчиками творчества автора. А в это время реальный читатель читает всё это (не исследователя, а писателя) и думает: "Пожалуйста, заткнись. Хватит".

Такая книга могла появиться на свет только под воздействием особого настроения, потому что вся она – одно сплошное настроение. Сам автор объясняет появление книги на свет тем, что почти десять лет работы над «Жан-Кристофом», с его трагической атмосферой, привели к неодолимой потребности создать что-то веселое, не сдерживаемое никакими рамками.

Ромен Роллан родом из города Кламси Неверской Бургундии. Поездка в родные края, где он не был с ранней юности, зеленеющие поля, цветущая сирень, распускающиеся лозы виноградника пробудили в нем прошлое, воскресили всех далеких предков, тех самых Кола Брюньонов, что все это время дремали где-то в подсознании. Именно здесь, в Кламси, он собирал материал для своей книги – летописи, предания, французский фольклор – сказки и поговорки.

Роман по праву называют «Галльской поэмой», ведь язык, которым он написан, сложно назвать прозой, рифмы и своеобразный поэтический ритм встречаются тут почти в каждом предложении. И в связи с этим хочется восхититься мастерством переводчика, ведь перед ним стояла очень трудная задача, перевести текст так, чтобы сохранились все нюансы речи, что в этой книге является наиважнейшим.
Вот несколько примеров:

Кола Брюньон – веселый, никогда не унывающий человек. Он любит выпить и вкусно поесть, порассуждать о религии и политике, не сильно стесняясь в выражениях. Сам себя он иронично характеризует так: "Ты себе представить не можешь, что я за скверное существо, негодяй, бездельник, бражник, распутник, болтун, вертопрах, упрямец, обжора, лукавец, спорщик, мечтатель, злюка, чудак, пустозвон." Конечно же это является сильным преувеличением, главное, что надо знать об этом человеке – он любит жизнь, его приводит в восторг сама мысль о том, что он существует на этом свете и никакое горе или беда не могут поколебать этот галльский дух, это радостное мироощущение.

Очень рекомендую книгу всем, кто любит красивые и необычные языковые формы. История, рассказанная невероятно богатым и колоритным языком весельчака Кола Брюньона должна прийтись вам по вкусу.

Есть детские книги, к которым хочется возвращаться даже в зрелом возрасте, перечитывать их, отмечать новые смыслы, упущенные при первом прочтении. Яркий тому пример - "Aлиса в Стране чудес", которую не справедливо относят исключительно к детской литературе, а ведь будучи взрослым, читать ее даже интереснее. И все благодаря таланту Льюиса Кэрролла - он сумел упаковать сложное абсурдистское содержание в сказку для детей. Обнаружить в ней можно не только необычных персонажей, парадоксальную логику, но и сразу несколько философских концепций, которые позволяют нам лучше понять, как функционирует язык и человеческое мышление...

"Алису в Стране чудес" написал английский математик Чарльз Лютвидж Доджсон, более известный как Льюис Кэрролл - преподаватель Оксфорда, священнослужитель и фотограф-любитель. Кэрролл был довольно замкнутым и застенчивым человеком, который неуютно чувствовал себя в окружении взрослых, гораздо свободнее Кэрролл себя чувствовал в компании детей - им он и посвящал свои немногочисленные литературные шедевры. "Алису" Кэрролл написал для 11-летней девочке по имени, как ни странно, Алиса, дочери вице-канцлера Оксфорда. Кэрролл любил с ней гулять и рассказывать ей абсурдные сказки. Она однажды попросила их записать. Спустя 7 лет Кэрролл написал продолжение - "Алиса в зазеркалье", где путешествие главной героини продолжилось в не менее сюрреалистичном мире.

С литературной точки зрения "Aлиса в Стране чудес" основана на классических сказках, которые обрели популярность в Европе именно в XIX веке с легкой руки романтиков. В мифическом восприятие мира они видели истину - именно поэтому так любили этот жанр сами и возродили любовь к нему в европейской литературе, но при этом Кэрролл создает очень необычную сказку. Одна только завязка крайне нетипична для классической структуры. Приключения Алисы начинаются без какой-либо подводки, тогда как в традиционной сказки история зарождается с беды героя или необходимости, которые вынуждают его отправиться в путь. Здесь также практически полностью отсутствует чёткая причинно-следственная связь между событиями, то есть одно не вытекает из другого, и каждый следующий эпизод будто бы ничем не предопределен. В классической сказке главный герой нередко встречает дарителя - персонажа, который дает ему какой-то волшебный предмет или совет, при условии, что тот преодолеет определенные испытания. В сказке Кэрролла Алиса тоже встречала дарителя, например, гусеницу или белого кролика, но не проходила ни одного испытание, хотя все равно получала все, что ей нужно. При этом сами дарители даже не знали, что они ими являлись, и это пример типичного кэрролловского абсурда. Кэрролл иронически переиграл все каноны классической сказки: он оставил их в своем произведение, но лишил всякого смысла. И удивительно то, как успешно в одном человеке уживались две личности: законопослушный Доджсон (с его религиозностью и приверженностью к порядку) и подчеркнуто-логический Кэрролл, который оставался вне религии и морали.

"Aлиса в Стране чудес" - весьма театрализованный текст. Кэрролл не зацикливался на описаниях природы или внешнего вида персонажей. Его текст максимально избавлен от всего лишнего: на первый план выходят действия-идеологии, которые иногда разбавлены размышлениями Алисы, оформленными в виде монологов. И, к слову, мастерство Кэрролла передавать диалоги сильно недооценено. Словесные перепалки в этой сказке - высшее драматургическое искусство. Каждое слово вне - либо часть игры абсурда, либо отсылка к кому-либо фольклорному или литературному тропу. Но как же можно избавиться от описания в тексте без ущерба для сюжета?

Ответ прост. С помощью иллюстраций. "Aлиса в Стране чудес" изначально была напечатана с иллюстрациями, а в следующих переизданиях появилось еще несколько десятков рисунков, чтобы книга максимально раскрыла свой потенциал. Изучать ее стоит именно с визуальным сопровождением, при этом не так важно будут ли это иллюстрации Джона Тенниела или Сальвадора Дали.

Как я уже говорил, Льюис Кэрролл - профессор математической логики. Неудивительно, что главный смысл "Aлисы в Стране чудес" лежит именно в области логических парадоксов. Казалось бы все просто, Кэрролл создает волшебный мир, в котором творится полный абсурд, но давайте присмотримся к нему внимательно. Мир этой сказки отличается от нашего не просто внешне, но и внутренне. И дело не в разговаривающих животных и странных играх, а в том, что там не работают законы нашей логики - это, конечно, не значит, что он полностью погряз в хаосе. Логика безусловно есть, просто она отличается от нашей, например, часы шляпника, которого в русской версии называли еще "болванщиком", всегда показывают день недели, а все потому что он хотел убить время. В ответ на это, время на него обиделось.

"С тех пор Время для меня палец о палец не ударит! И на часах все шесть..."

Кэрроллу было просто не интересно придумать волшебный мир, он до мелочей продумал его парадоксальную логику, которая хоть и не похожа на нашу, но внутренне непротиворечива.

Язык - как средство общения и познания мира - одна из самых ярких особенностей произведения. Кэрролл не просто придумал множество новых слов и забавных рифм, но и продемонстрировал таким образом границы нашего мышления. Если присмотреться, весь текст Кэрролл состоит из игр с четко установленными правилами. Это карта, охота, шахматы. Язык для него такая же игра, правило которой можно менять и нарушать. Используя двусмысленности Кэрролл и создает абсурд Страны чудес.

Уже в XX веке философ Людвиг Витгенштейн в работе философского исследования заговорил о том, что смысл слов зависит только от контекста. Эту же идею Кэрролл иллюстрирует в тех сценах, где Алиса пытается пообщаться с жителями Страны чудес. Каждый раз ей указывают на то, что речь ее неправильна, и Алиса будто вынуждена заново выстраивать понимание мира, в котором она оказалась. Особенно это заметно в сценах беседы за безумным чаепитием.

"Все понятно" - с торжеством сказал Шляпа. Провести время?! Ишь чего захотела! Время не проведешь! Да и не любит он этого! Ты бы лучше постаралась с ним подружиться - вот тогда бы твое дело было... в шляпе"

Мы привыкли к определенной работе слова, но это просто привычка. В сказке Кэрролл как раз и демонстрируют внутреннее противоречие языка. Вслед за ним лингвистика XX века обнаружила, что значение и форма слова связаны совершенно произвольно, то есть нет никакой прямой связи между словом "стол", и тем, что мы подразумеваем под ним. Мы понимаем друг друга только потому, что у нас принято этим словом обозначать именно стол, а не, например, "кота".

Интересно, что уничтожение связи между предметом и его значением носят порой экзистенциальный характер - Алиса постоянно сталкивается с невозможностью узнать кто она такая. Например: белый кролик путает Алису с его горничной Мэри Энн, a Шалтай-болтай находит, что она похожа на всех людей сразу и в ней нет ничего уникального. Но самым показательным моментом является встреча с гусеницей, на которой Алиса не может ответить на прямой вопрос "Кто вы?". По мнению Кэрролла, язык - это социальный договор. И в мире другой логики, логики парадокса, наша привычная коммуникация уже не работает. Это хорошо заметно по общению с близкими людьми, когда в разговоре слова приобретают новые значения и даже смысл, которые другим людям неизвестны. Сторонний человек, услышавший беседу двух лучших друзей, даже если знает язык, скорее всего не поймет о чем идет речь. То же самое мы видим на примере Алисы, она не часть мира Страны чудес, поэтому не может понять ее жителей, а они не могут понять ее.

"Алиса растерялась. В словах Болванщика как будто не было смысла хоть, каждое слово в отдельности и было понятно".

Непонимание Алисы во многом связано с ее именем - оно не говорит само за себя, поэтому жители Страны чудес сбиты с толку. В их мире все по-другому, шляпник - это визуализация английской пословицы "Mad as a hatter", то есть "безумен как шляпник". В Англии XIX века, при производстве фетра, из которого делали шляпы, использовалась ртуть. Мастера вдыхали ее пары, а симптомы ртутного отравления - это спутанная речь, потеря памяти, тики и искажение зрения. Мартовский заяц - тоже из поговорки "Mad as a March hare", что в переводе означает "безумен как мартовский заяц". В Англии считается, что зайцы во время размножения, то есть с февраля по сентябрь, сходят с ума.

Мы обычно понимаем абсурд, как нечто бессмысленное, но в Алисе смысл как раз есть. Кэрролл выстраивает реалистичный мир с четко проработанной внутренней логикой - это игра, которая возникает из нашей попытки понять эту другую логику - это и есть абсурд. Абсурд в этом случае - игра в значение слов. Единственное его правило: "не вступать в противоречие с внутренней логикой автора", чего Кэрролл никогда себе не позволяет. Например: если в его мире время перестало идти по сюжету, оно действительно больше не тронется с места.

Такая работа Кэрролла помогает нам сделать вывод о логике нашего языка: "Насколько абсурден мир Страны чудес, настолько абсурден и наш мир. И все наши условности в языке, мышлении и коммуникации - тоже игра. Просто мы знаем ее правила."

Жанр: Мюзикл. Именно песни тут играют основную роль. Стихи и музыку к этой постановке придумывал лично Высоцкий и социальная сатира и брутальность чувствуется в каждом стихе (фраза "Бег на месте"из песни мыши вообще стало нарицательным).
О чём: О приключении Алисы в Стране чудес. Помню как заслушивался этой сказкой на четырёх пластинках постоянно, а когда позже прочёл оригинал, то он мне показался слишком объёмным. Эту постановку я люблю больше чем оригинал. Я считаю, что сказку не сократили, а акцентировали внимание именно на важных аспектах Страны чудес.
Отдельно хочу отметить работу художников, оформлявших обложку. Только взгляните на эти произведения искусства! Я постоянно рассматривал обложку, слушая сказку, получая дополнительное эстетическое наслаждение.
Понравилось: Всё. Музыка, стихи, голоса (ох, этот божественный голос рассказчика "В том то всё и де-е-ело"), сценарий. Одна из любимых сказок детства.
Кому стоит слушать: Определённо с этой постановкой стоит познакомиться всем любителям Льюиса Кэрролла, чтобы увидеть в этой сказке, чуть больше, чем просто детский рассказ.

Уже, наверно, раз в четвертый прочитала эту нашумевшую историю, и всё еще не очень понимаю, отчего она такая популярная. Как-то весь этот сюр, весь абсурд, все эти неожиданные изменения, так присущие нашим снам, -- всё это слегка мимо меня. В общем, не трогает и оставляет равнодушной. Что на самом деле мне очень нравится в этой книге -- так это отличная игра слов, от этого получаю большое удовольствие. В этом смысле очень понравился разговор Алисы с Мышью, а также с Гусеницей. Ну и заключительная глава про суд отличная: там и игра слов, и ирония, и даже сатира есть. Особенно интересно наблюдать за Алисой на суде, которая растет и смелеет прямо на глазах.
Читала в переводе Н.Демуровой -- не знаю, всё ли и насколько хорошо ей удалось перевести всевозможные нюансы, но мне очень понравился стиль изложения и языковые находки. Иллюстрации Джона Тенниела мне не очень понравились, Алиса на них так вообще уродливая какая-то.

Впервые Защита Лужина была опубликована по частям в журнале «Современные записки» ( журнал русской эмиграции). При публикации использовался псевдоним Сирин.
Главного героя автор называет только по фамилии, как будто у него нет имени, что уже вызывает чувство жалости к Александру Ивановичу, он же человек, да, чуть странный, но прекрасный, талантливый, добрый, рассеянный как маленький ребёнок, но все гении подобны Лужину.
Основной состав героев так же называется по фамилии, кроме жены и тёщи.
Шахматы для Лужина – способ укрыться от мира, непонимающих и эгоистичных родителей, нападок сверстников.
Роман на первый взгляд написан о шахматном гении, но на самом деле здесь главный действующий элемент – шахматы. Шахматы и остальные. Шахматы и какие-то там людишки со своими страстями, ошибками, смертями, знакомствами. Если бы не Набоков, то я бы не смогла прочитать книгу на скучную тематику. Драма непонятого, лишнего человечка показана в романе «Защита Лужина» бесподобно.