Эсхил, Софокл, Еврипид. Трагедии

Эврипид “вскрывает психологию истерзанной души” - души женщины, отдавшей свою природу, человека с уязвлённой гордостью, что делает его смертником. Потеря самоуважения здесь, как смертный приговор.

По ходу пьесы становится ясно, что любовь, а в особенности материнская, не является движущей силой трагедии. Медея у Эврипида наделена множеством эпитетов, это разгневанная женщина, которая на протяжении всей драмы проклинает, рыдает, мечется, она “лукаво-осторожна” (характеристика Креонта), коварна, хитра, расчетлива (последнее не отрицает и сама Медея).
У Эврипида Медея - это не обезличенная структура, не обезумевшая женщина, которая рвёт и мечет, ослеплённая предательством. Это уже не архетип женщины-матери, рождения-смерти. Медея - уязвленная жена, злодейка, сосредоточенная на мести и рационально ее планирующая. Медея просчитывает все возможные варианты и последствия убийства Главки в длинном монологе, что классифицирует преступление, как преднамеренное и осознанное.

Основной закон мифа заключается в том, что миф антипсихологичен, герой поступает только так, как должен поступать сообразно определению его роли в истории. Миф вообще имеет характер ответа, а не вопроса, причем ответы всегда ходят по кругу. Если бы трагедию написал Эсхил или Софокл, то Медея подобно Антигоне взывала бы к высшему суду и искала справедливости, а ее страдания приводили бы к познанию истины, тогда как у Эврипида это голос оскорбленной жены, требующей мести. Пафос трагедий Эврипида и заключается в попытке высвободить человека из этой машины через раскрытие его собственных движущих сил (Эврипид “прокладывает путь к драме нового времени”).

Я думаю, Эврипид несколько опережал своё время. Тогдашние афинские женщины вовсе не были Медеями, они были для этой роли или слишком забитыми, или слишком утонченными. И поэтому образ отчаянной дикарки - это заслуга поэта, показавшего стихийное в душе женщины. В этом проявляется эволюция античной трагедии, теперь пьеса ближе и понятней современному читателю: центр тяжести смещается от всеуправляемой воли богов к актёру с его внутренним миром и переживаниями. В драме Медея - не пассивный образ, а самостоятельно решающий, делающий выбор персонаж. Эта свобода дышит яростью, гневом и силой оскорблённой женщины.

P. S К просмотру фильм Паоло Пазолини "Медея" (1969): режиссёр преобразовывает миф и мыслит в нём, добавляя новый образ Кентавра, который сшивает современность с архаикой. Также он сохраняет сниженный образ Ясона. Фильм очень сильный, смотреть только после прочтения пьесы.

Шестерёнки истории крутятся, но ничего не меняется. Человек сражается с богами, потом сам с собой, а в конечном итоге слепнет от череды случайностей и собственных поступков.
Фрейд сформулировал понятие "эдипов комплекс", как имманентное бессознательное сексуальное влечение к родителю. Со времён античности человек вырос лишь на малую долю, ему не удалось возвыситься над собой прежним. Теперешний читатель с высоты двух тысячелетий может увидеть, до чего нелепой может быть вера в богов, как до невозможности просто добиться царского чина или убить встречного, не разойдясь на дороге. Но оглянитесь! Ведь всё это происходит и сейчас вокруг. Измените перспективу своего взгляда и вы узнаете во всём этом нынешнюю реальность. Разделайтесь с античным мистицизмом, убейте веру в сверхъестественные силы. И что останется для вас? Голый человек, который пытается жить, как можно лучше. Обычный человек, который хочет заглянуть в будущее, а потом любыми способами его избежать, человек, который живёт, как может. Такой, как любой из нас.
Это влечёт за собой мысль, что в каждом из нас живёт своеобразный "маленький" Эдип.

Также интерес представляет тот факт, что Эдип лишает себя зрения от стыда. Античное отношению к суициду вполне могло бы позволить царю Фив убить себя. Так поступила и Иокаста, расправившись с собой. Но главный герой считает себя не достойным смерти. Представьте только отчаянье человека, который перечеркивает всю свою жизнь, лишь бы очистить совесть. Эдип обрекает себя на слепоту и при этом сам просит для себя изгнание. Это лишь подчеркивает драматизм действия и добавляет трагизма раскаянию "без вины виноватого":

Такой идеал Софокла - человек, готовый принимать решения и нести ответственность за поступки.

P. S После прочтения уделите время для просмотра фильма Паоло Пазолини "Царь Эдип" (1967): впечатление от идеи непременно усилится. Режиссёр использует круговую модель построения, связывая воедино два временных пояса - конкретно античность и 20 век, указывая на "вневременность" сюжета.

Столь уважаемые Ницше за неиспорченность аполлонистическим началом, доскоратические произведения действительно не столь испорченны излишней рассудочностью сюжета, в которых чувствуется и накал и глубокая мифологичностью. Не удивительно, что единственным трагиком, чьи постановки любил посещать Сократ - были трагедии Еврипида, которые уже внес в древний жанр первые ростки сократической мудрости, дуалистичности Афродиты и Артемиды, которые от привычных для эллинов трагедий, в наше время оставили лишь общие очертания.
В Есхиле, подобно Софоклу, ощущается та потрясающая стихийность, первобытная мощь греческой трагедии. Мы никогда в полной мере не сможем ощутить, того, что чувствовали древние греки, мощь хоров и силу той игры на их впившейся в кровь мифологичного мироощущения.
Прометей, "распятый" за избавление людей от страданий, оголяет перед нами ту глубокую первооснову древних мифов. Обладая даром предвидения, он все равно жертвует собой ради людей, идет на свою Голгофу и страдает перед всемогуществом божественной воли. Но здесь эта воля предстает во все не в том лицемерном свете, подобно христианским мифам.

Глубокая несправедливость, лежащая в основе мира не пытается быть уравновешенной, справедливостью где-то там, в мире потустороннем. Он принимает их, безропотно, подобно Иову: не желая раскаиваться и не желая отвергать, противоборствовать бежественному всемогуществу.
Так же как и библейский Иегова, Зевс старается сломить Прометея, демонстрируя свою силу, но и так же как и мог бы ответить Иов, соблазнявшим его к раскаянию перед Богом, Прометей ответил Гермесу:

Признать могущество сил, что над тобой, но не падать перед ними на колени. Вот та древняя мудрость греческого мифа, которая лишь в немного христианских ответвлениях дошла до нас.

Эсхил - первый из плеяды древнегреческих трагиков, быть может потому его Прометей Прикованный слишком каноничен по своей форме. Первооткрыватель в области трагедий наделяет свои произведения торжественным пафосом, не менее торжественным трагизмом, которые в свою очередь проявляются в божественных распрях. А в результате всё настолько чинно, настолько высоко, что человек обычный не чувствует причастность, поверхностно воспринимает и горе, и трагизм.
По сравнению с тем же Сафоклом, герои которого хоть и царского рода, однако ж люди, Эсхил пишет слишком отсранённо, вкладывая мысли в уста богов, лишая трагедию постоянных сомнений, множества конфликтов, подозрений, а главное динамичности. Всё очень однолинейно, если не считать рассказ о жизни Ио, и полностью лишено эффекта неожиданности, напряжённости.
В связи с этим, ценность сюжетная и ценность художественная немного уступает трагедиям последующих представителей данного жанра, но ценность литературная и ценность первооткрывательская неизмеримо высока, ибо мы имеем возможность проанализировать то как всё начиналось, композиционно сравнить трагедии Эсхила с трагедиями других трагиков, выявить основные изменения, узреть прогресс. Прометей Прикованный - это эдакая отправная точка, от которой исходят величайшие литературные творения античности.

До этого из античной литературы я читала только Илиаду, да и то, наверное, в сокращенном варианте и очень много лет назад. Сюжет этой трагедий вертится вокруг предсказаний, которые как бы не хотели герои сбываются. Неумолимый рок и горестная судьба ждет героев книги и они не в силах что-либо изменить. Её точно не стоит читать детям и тем кто не готов к жестокости. В ней затронуты тяжелые и не приятные темы, о которых не все хотели бы читать, и есть моменты которые очень неприятно и страшно читать. Я не могу сказать, что она мне не понравились, но вряд ли когда-нибудь ее перечитаю.

Больше о книгах, кино и моде на моем канале в Телеграм Любознательная как Гермиона

"А я то думала, что неверные мужья задабривают своих жен чем-то стоящим!", сказала Леди Ди,когда узнала, что принц Чарльз приготовил ей на Рождество в подарок набор стразов.

Время идет,а тема мужской неверности была актуальна в те далекие времена, и остается по сей день.
Все было у Ясона: любящая и преданная жена, соратница во всех его безумных начинаниях; два сына. Казалось было,что наладилась жизнь Ясона в Коринфе. Но на его пути оказалась юная царевна Главка, дочь Креонта.
Медея унижена, раздавлена горем. Тут еще царь Креонт ради счастья своей дочери повелел ей с сыновьями немедленно покинуть город. Медея жаждет мести. И месть свершится.
Медея убивает не только Креонта и Главку, но и собственных детей.
Жестокий поступок, но как сказала моя знакомая-филолог, когда они разбирали это произведение, преподаватель говорил, что Медея убила своих детей не только из-за уязвлённой гордости, но и по политическим причинам, чтобы их не убил кто-нибудь другой. Странно, конечно, почему их нельзя было взять с собой?
В целом трагедия понравилась, вызвала очень яркие эмоции.

Именно эту трагедию можно назвать наиболее близкой нашему духу. В ней можно ощутить те первые признаки двойственности человеческой души, который в своей философии развил Сократ и после Платон, и который вызывал столько негодования у молодого Ницше в его "Рождении трагедии".
Центральными персонажами можно назвать не так Ипполита или Федру, как двух богинь, чьими инструментами они нам предстают: Афродиты и Артемиды. Именно это противоборство двух начал: туманящего рассудок, распаляющего страсть и чистого, девственного, невинного позже, в той или иной форме, можно увидеть у столь многих поэтов.

Так писал Высоцкий, тоже ощущая те фаустовские "две души в груди своей". Это, столь мучающий уже десятки поколений возвышенных умов, противоборство впервые нам во всей своей наготе показал Еврипид.
"Гордец" Ипполит вызвал на себя гнев богини любви Афродиты.

Она решила проучить упрямца и использовали для этого мачеху Ипполита - Федру. Тут стоит вспомнить тот факт, что первоначальный вариант "Ипполита" до нас так и не дошел, так как Еврипид переписал свою работу потому что даже для не очень уважающих женщин древних греков, женщина там предстала в слишком негативном свете. Но даже в этом варианте можно заметить, что, несмотря на то, как Федра жаловалась на неспособность противостоять своей преступной страсти, ее пасынок отвергал "подарки" Афродиты вполне успешно.
Но мстительная Афродита легко покоряет своей властью женщину. Тут мы можем увидеть, сколь розняться взгляды на любовь древних греков и навязанные нам сегодня:

Оказавшись жертвой любви супруги отца, Ипполит, невиновнейший из людей, с кротостью, присущей древним грекам, принимает ужасное наказание отца, которое было страшней смерти - изгнание. Но он не хочет мириться с ложью и несправедливостью этого мира, он предпочитает стать мучеником за правду и накликает на себя ужасную смерть ради того, чтобы отец его не остался обманут.
Конец действительно по-эллински очень сильный - отчаянье отца и прощение сына даже для столь циничного поколения, как наше, не может не задеть какие-то синтементальные струны души.
Хор восклицает:

Тем не менее главные слова Еврипид вкладывает в уста богини чистоты Артемиды:

Богиня сладострастия торжествует, погубив непокоренного гордеца, отвергавшего ее подарок.
Но ее соперница, богиня целомудрия, обещает отомстить. И так, это противоборство двух начал, поле которого душа человека, простирается в бесконечность.
Ницше обвинял Еврипида в том, что он был одной из причин, столь усугубившегося за века, раскола человеческой души, но это тоже, что обвинять немецкого философа в том, что он "убил Бога". Они оба лишь пророки, предчувствовавшие то, что должно было прийти неизбежно и за эту прозорливость они достойны называться великими.