Billard um halb zehn

к работе я относился с тем же безразличием, что и к слову "искусство"; другие делали ее не хуже меня; я хорошо платил им, я никогда не мог понять фанатиков, приносящих себя в жертву слову "искусство", я помогал им, посмеивался над ними, давал им работу, но не понимал их, я просто не мог этого постичь. Я постиг только то, что называется "ремеслом", хотя меня и считали служителем муз, мною восхищались именно как художником; мне могут возразить: разве вилла, которую я построил для Гральдуке, не была по-настоящему смелой и современной? Да, она была такой, даже мои коллеги по искусству восхищались ею, хвалили ее, но, несмотря на то что я спроектировал и построил эту виллу, я все так же не мог взять в толк, что такое искусство; они принимали это слово слишком всерьез, может быть, потому, что слишком много знали об искусстве, что не мешало им самим строить мерзейшие коробки. Я уже тогда понимал, что лет через десять эти коробки не будут вызывать ничего, кроме отвращения; зато сам я мог иногда, засучив рукава, стать за этот вот чертежный стол и спроектировать, к примеру, административное здание для общества "Все для общего блага", да так спроектировать, что дураки, считавшие меня жадным до денег выскочкой, деревенским олухом, только диву давались; я и по сей день не стыжусь этого здания, построенного сорок шесть лет назад; что это, искусство? Пусть будет так, я никогда не знал, что такое искусство, быть может, создавал его, сам того не ведая, никогда не принимая его всерьез; мне была непонятна и ярость трех корифеев, которые готовы были растерзать меня. Боже ты мой, неужели нельзя позволить себе шутку, почему эти Голиафы совершенно лишены чувства юмора? Они верили в искусство, а я нет; они считали, что их честь пострадала из-за человека без роду и племени. Но ведь все люди были когда-то без роду и племени, разве нет? Я открыто смеялся над ними, я поставил их в такое положение, что даже мой провал показался бы победой, а уж мой успех – настоящим триумфом.

Неужели вы все ослепли? Почему вы так легко дали себя обмануть? Они убьют вас даже не за движение руки, а просто так, ни за что ни про что. Пусть у вас будут тёмные или светлые волосы, пусть вам выдадут свидетельство о том, что ваша прабабушка крестилась, они всё равно убьют вас, если им не понравится ваше лицо. Разве ты не видел, какие плакаты они расклеили на стенах? Неужели вы все ослепли? Скажи мне, где я очутилась? Поверь, мой дорогой, все они приняли "причастие буйвола"; каждый из них глуп как пень, глух как тетерев, а с виду так же безобиден, как тот сумасшедший - последнее воплощение буйвола; и притом все они так приличны, так приличны; мне страшно, старик; даже в тысяча девятьсот тридцать пятом году, даже в тысяча девятьсот сорок втором году я не чувствовала себя такой одинокой; конечно, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к людям, но к этим людям я никогда не привыкну, даже за несколько столетий.

Под Вернером погибли последние кавалеры... кавалеров погибло слишком много, слишком много любовников погибло за один раз. За какие-нибудь два-три месяца было уничтожено ужасно много хорошо воспитанных молодых людей; ты не пробовал подсчитать, сколько учительского пота было пролито напрасно; неужели вам никогда не приходила в голову мысль поставить пулемёт в вестибюле ремесленной или торговой школы или в вестибюле гимназии и сразу же после выпускных экзаменов направить струю огня из этого пулемёта прямо в сияющие лица юношей, только что окончивших курс?

А Отто вдруг перестал быть самим собой, с ним случилось что-то
страшное, какое-то превращение, он был Отто и все же не Отто, он приводил
в дом Неттлингера и учителя гимнастики; Отто... я поняла, что это значит,
когда говорят: "От человека осталась одна только видимость"; от моего сына
Отто осталась одна только видимость, одна оболочка, которая быстро
наполнялась другим содержанием, он принял "причастие буйвола", принял
огромные дозы его, у него высосали всю кровь и накачали ему новую; взгляд
Отто стал взглядом убийцы, и я в страхе прятала от него твои записки.

Я видел, как высшая сила маршировала, я стоял в тот день на крыше
противоположного дома - дома номер восемь, - спрятавшись за беседку, и
смотрел вниз на улицу; высшая сила двигалась к вокзалу, гигантские толпы
горланили "Вахту на Рейне" и выкрикивали имя дурака, который и сейчас еще
скачет на бронзовом коне, держа путь на запад; фуражки, цилиндры и
банкирские котелки были украшены цветами, цветы торчали в петлицах, а под
мышкой люди держали маленькие свертки с нижним бельем, изготовленным по
системе профессора Густава Егера; толпа бушевала так, что ее рев доносился
до самых крыш; даже проститутки из торговых рядов послали сегодня своих
альфонсов на призывные пункты, снабдив их свертками с особо
высококачественным теплым нижним бельем. Тщетно ждал я, что во мне
пробудятся те же чувства, что и у толпы там, внизу; я казался себе
опустошенным, одиноким, низким человеком, не способным на воодушевление, и
никак не мог взять в толк, почему я не способен воодушевиться, раньше я
над этим не задумывался;