Профессия: режиссер

Попробовал сегодня "поострить", "поюморить" с "Доктором Живаго" и товарищем "Гампом". Оба-на! Ни фига "юмор" не прокатил. А, может, юмор таким оказался, солдафонским? А?

Поэтому аккуратней нужно, аккуратней. С символами, понимаешь, прогрессивной культуры. С этим вот и приступаю с листа. О прогрессивном советском режиссере. Которого, как и Пастернака с его непристойным, по нынешним-то прогрессивным временам, "быть знаменитым некрасиво"... Оказался неправ прогрессивный писатель Леонид Пастернак: ещё как - красиво! Нет "знаменитости" в смысле "известности", считай тебя не существует. Вот так вот. Такие погоды стоят на дворе.

А Эфрос... А что - Эфрос? Вживую я видел только один его спектакль, по крайней мере, без напряга, с листа, вспоминается только "Дон Жуан" на Малой Бронной. А, вру! "Лунин, или смерть Жака". Какое ощущение? Потрясение. Знаете, что такое магия театра? Представляете, почему люди стоят на морозе часами за билетами? Потому что грань, грань, всё дело в этой дистанции между жизнью, реальностью, где ты сидишь в кресле, и той, другой жизнью, вообще тебе не доступной. Жизнью сцены. Не, там - живые люди, артисты, сюжет - ну, тоже на литературной основе, всё понятно. А по факту там - сказка, магия, нереальность богов-актеров, а не людей-актеров. А здесь - ты в кресле, свитере. Ведь приехал в Москву холодющей зимой 79-80 года. В вязанном мамой потрясающем свитере из белой шерсти, в правильную косую клеточку. Это и спасало в очередях. В том числе - на Малой Бронной.

Знаете ли вы, мой читатель, запах зрительного зала? На Малой Бронной? Нет? Вы правы - разный запах зрительки Моссовета и Таганки, разный он. Но запах театра на Малой Бронной... Может, он от морозной Москвы, январского вечера, когда вот-вот три дня назад была Новогодняя ночь, может, от этого?

Накануне отъезда ты топил углем печку, а приходилось топить её целый день, потому что минус 30-ка, а сегодня Лев Дуров в "Дон Жуане". Говорит: голова, рука, нога - Господи, какое чудо - человек! 37 лет назад. Как вчера.

Выходит Броневой в "Лунине". Понимаете, что это значит - на сцене Броневой? Он не сказал ни звука ещё. Он просто вышел на сцену. И все знают: вышел Хозяин. Хозяин зрителя, спектакля, да всего мира! И ты понимаешь - о чем это все. Тебе 16, а тебе понятно: се - хомо!

Потом Эфрос переходит на Таганку. Ну, здесь-то прогрессивной интеллигенции - не то, что охренеть - охереть! От количества. Той самой прогрессивной интеллигенции, что сожрала Высоцкого. Она ведь такая прогрессивная... её прогрессивность как-то в обратной пропорциональности от талантливости. По большей части. Что она делает? Сжирает Анатолия Васильевича. Это потом Леонид Филатов искренне сожалеет от травле, натуральной, земной такой, как и положено интеллигенции. Лет через 20 после смерти Эфроса. И как большой художник, попытался как-то сгладить тот грех. А поскольку судилка у меня не выросла кого-то там судить, то я и не сужу. А просто констатирую.

Тонкий, умнейший, трудяга. Земной и ранимый. Талантище. Ну и с таким "послужным" списком - сколько он мог прожить? Вот столько и прожил.

А про всё остальное - прочтите сами в книжке, прочтите. Про интриги, сплетни, зависть, фавориток, женщин, "звёзд" и каково с ними работать.

"Нерв" - это не только о Владимире Семеновиче. Это - и об Анатолии Васильевиче.

Даже будучи вне заинтересованности личностью Эфроса, могу сказать, что получила большое удовольствие и пользу от книги: такие великолепные подробные разборы пьес, ролей, эпизодов, характеров... прочитать это - настоящее наслаждение! Еще интереснее, чем побывать на лекции талантливого преподавателя литературы! И пусть всё, что между этими разборами скучновато и не ценно для меня, и пусть Эфрос - не писатель, книга все равно хороша. (Рассмотрены "Отелло", "Ромео и Джульетта", "Гамлет", "Король Лир" и вскользь немного Чехова: "Вишневый сад", "Дядя Ваня", "Три сестры"; "Герой нашего времени", "Месяц в деревне", "Сирано де Бержерак", "Милый лжец", Феллини...) Надо ещё срочно прочесть "Месяц в деревне" и "Милый лжец", чтобы понимать, о чем пишет Эфрос.

В который раз подумала, как же надо хорошо разбираться в психологии, чтобы быть хорошим режиссером, да и актером. И как же сильно творческие мужчины отличаются от остальных! Не зря только с ними у меня складываются отношения.

Вступление Александра Калягина тоже очень порадовало.

Открываю первую часть книги Анатолия Васильевича Эфроса ("Репетиция - любовь моя") и читаю первую строчку, написанную крупно, сразу бросающуюся в глаза, звучащую как приговор:

И я мгновенно понимаю, сколько человек, написавший это, страдал. Это такое самовнушение, такой договор с собой, попытка разрешить какие-то очень серьёзные противоречия, терзающие душу.
Книга написана даже не главами, а небольшими отрывками, иногда - абзацами. Абзац - краткий анализ пьесы, абзац - случай на репетиции или съёмке, абзац - какое-то признание, откровение, самая тревожная и сокровенная мысль. И, казалось бы, так непросто погрузиться в этот текст, ведь в нём вроде как нет стержня, единой линии повествования... Но весь фокус заключается в том, что это - подлинная внутренняя жизнь режиссёра! Какая это точная форма! Именно так работает мысль: ты пытаешь сосредоточиться на работе, на тексте, анализируешь, находишь какое-то решение. И вдруг врывается: "А не получится ли у нас вместо чеховской поэзии, чеховской психологии - психология упрощенно современная?.. Да, это плохо". И снова за работу, и снова пытаешься докопаться до самой сути. Но сосредоточиться невозможно: "Какой-то актёр, конечно, опаздывал. Ещё заболела актриса, и директор просил играть другую, меня же просил ей помочь. Я чувствовал, что настроение падает, как давление после инфаркта. Теперь его можно было бы поднять только чрезвычайным напряжением воли. Но где возьмёшь эту волю?"
Жизнь в перманентном стрессе. Размышления, сомнения и огромное количество сил, потраченное на то, чтобы держать себя в руках:

Книгу читать очень тяжело. У меня было ощущение, что я проживаю каждый описанный день, каждую мысль. Какое-то, может быть, очень наивное, но ощущение понимания этой внутренней жизни, которую автор не стесняется показывать во всех её проявлениях. Интересно, увлекательно, но так мучительно!.. И ещё тяжелее становилось от осознания, что написанное - уже прошлое. Нет тех конкретных ситуаций, того времени, нет Анатолия Васильевича Эфроса. Не исправить ничего.

Но есть эти книги. Есть записи (пусть так!) спектаклей, есть передачи и фильмы. Есть память.
Режиссёрам (начинающим - особенно!) обязательно к прочтению.

Вы знаете, книжек о режиссуре от режиссёров примерно столько же, сколько и самих режиссёров - если даже одни не писали никаких книжек о своём нелегком мастерстве, то другие искупали это количеством собственных книг. Это всегда очень интересно - следить за тем, как художник приоткрывает тайны своего мастерства; конечно, это всегда не слишком объективно, ведь описать ту магию, которая не поддается описаниям - и не должна, потому что за нею надо смотреть со стороны, на репетиции... но всё равно это даёт ключик к пониманию режиссёрской техники, тому, как именно он видит процессы, создающие искусство.
И, надо признать, русский театр второй половины ХХ века был в этом плане ничуть не хуже режиссеров первой половины.
Да, они не были первопроходцами, в лучшем случае - учениками тех мастеров; но они тем не менее всё равно занимались созданием новых теорий, новых театров, интерпретаций старых и новых произведений. Они всё равно создавали, и А.Эфрос среди них был не последним.
Лично меня безумно импонирует в этой книге то, что Анатолий Васильевич не занимается сухим теоретизированием и выведением каких-то постулатов: мы видим его метод в том, как он интерпретирует пьесу "Отелло". Как раскрывает её своему читателю, от замысла вплоть до сценографии. И это работает намного лучше любой теории - ведь художник должен творить, а не подводить свой творческий метод под схемы...
Хотя, конечно, и объяснения принципов своей работы - это тоже неплохо.

— Тогда я желал бы умереть прямо сейчас.
— Саша, хватит драматизировать. Ты сам не заметишь, как пролетит время! В любимом месте и в старой доброй компании любой карантин нипочём.
— Миша, наверное ты забыл временную петлю 2018-го!? Я ее прекрасно помню… Каждый день — точная копия предыдущего! Ни музеев! Ни театров!
— Оставь свои петербуржские замашки, Оболенский…
— Смейтесь, сколько вашей душе будет угодно, однако лучше я умру сейчас, чем заново испытаю ужас и скуку однообразия и полнейшего бездействия!

Кто без тоски внимал из нас,
Среди всемирного молчанья,
Глухие времени стенанья,
Пророчески-прощальный глас?

Нам мнится: мир осиротелый
Неотразимый Рок настиг –
И мы, в борьбе, природой целой
Покинуты на нас самих.

Чадо в сторону: О, он ударился в стихи, все очень плохо!
Уже громче: Почему бы нам не организовать свой собственный театр, Саша? Ты мог бы все устроить, мне кажется.

Ночь. Оболенский, ворочаясь в углу на своей ветхонькой раскладушке.

«Поставить спектакль! Легко сказать. Но идея заманчивая. Что ставить? Первыми в голову, естественно, приходят Шекспир и Чехов. Это простор для творчества и практически гарантированный успех. Все знают Шекспира, как его не знать. Но как его ставить? Как не сесть в лужу? Всю жизнь, например, я считал Гамлета притворщиком. Я вчитывался в строки, и представлялось мне, что он играет там со всеми, стремясь свершить свою месть за смерть отца… Но довелось мне в прошлом сезоне видеть постановку (довольно современную, но, тем не менее, замечательнейшую), Гамлет там безумец. Стопроцентный сумасшедший. Какую трактовку выбрать? Какую не выберешь, она не совпадет с трактовкой зрителя, потому что у каждого она, скорее всего, своя. Предположим, найдем мы актеров, но как поступить с костюмами и декорациями? Стараться воссоздать классическое оформление или шагнуть в сторону современной лаконичности, рискуя остаться непонятым? Как хорошо, что в Баре нет театральных критиков!»

Решив как будто что-то для себя, Оболенский засыпает, а на устах его играет легкая улыбка.

Последний штрих — образ и руководство. С образом не возникло проблем — Оболенский достал пиджак, бадлон и берет на черном рынке, добавил фигуре сутулости, взгляду прищюрости, отпустил бороду — и вот перед нами Висконти, Феллини, Пазолини, Антониони и Коппола в одном лице. С чертами Куросавы и Бергмана.

Но как поступить с руководством? Оболенский подошел к барному книжному шкафу, не питая особых надежд, но он совсем позабыл особую природу Бара. Частенько он подсовывает нам именно то, в чем мы так отчаянно нуждаемся. На полке стояла увесистая «Профессия: режиссер» Анатолия Эфроса. То что надо! Оболенский проглотил ее за один день, впитал мощь советского театра всеми фибрами своей души и был готов к тому, чтобы СДЕЛАТЬ ЭТО. Поставить свой спектакль.

***
— Друзья, добро пожаловать на нашу первую репетицию Метаспектакля. Итак, Рик — ты играешь Отелло. Чадо — ты у нас будешь Чацким, Миша, извини, то тебе отводится роль человека-оркестра, будешь сидеть в яме и импровизировать. Те два лихих парня — Розенкранц и Гильденстерн, малышка за стойкой — Офелия, дама рядом с ней — Любовь Андреевна Раневская, остальные в массовке. У нас будет драма с элементами фарса и оттенком трагикомедии. Возможно, мюзикл. Что? Не умеете петь? Хорошо, тогда просто драма. Что? Все и так плохо, люди хотят жизнеутверждающих романтических комедий? Дорогие мои, да вам не угодишь. Ладно, попробуем. С системой Станиславского все знакомы? Хорошо, сейчас я покажу.

И началось. Оболенский скакал по сцене, как горный козлик, то заливался соловьем, то лаял как собака, рыдал, смеялся, пел и танцевал. Актеры старались повторять за ним, ему всего было мало. «Бездарности» — думал Саша, а вслух лишь повторял:

— Не верю!
— Переигрываешь!
— Громче!
— Да не ори!
— Декламируй!

Он старался понять героев, затем донести свое понимание до актеров, они же — не понимали ни черта. Чадо надумал было слечь с какой-нибудь неожиданной болезнью, но Оболенский и тут ему не поверил. Он твердил, что все они бездельники, что театр надо любить всей душой, что это искусство и к искусству нельзя подходить механически, одним только разумом и расчетом. Труппа соглашалась и искренне старалась подключить свои сердца.

Настал день премьеры. Два часа, без антракта, актеры скакали по сцене как горные козлики, то заливались соловьем, то лаяли как собаки, рыдали, смеялись, пели и танцевали. Зрители реагировали весьма бурно — но как-то не так. Смеялись, когда было не смешно, и сидели в гробовой тишине, когда начиналось самое веселье. Оболенский сидел в зале чернее тучи. Последней каплей стала реплика, оброненная какой-то теткой, сидящей неподалеку: «Пф, да разве ж это Отелло?»
ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? Каким должен быть Отелло? Она встречалась с Отелло, или, возможно, лучше него — Оболенского — знает, каким должен быть Отелло?
Саша встал и поспешно вышел. Он слышал громкие аплодисменты и пронзительный свист, но выходить не стал. Все не то.

Как оказалось, в Баре все же нашлась пара театральных критиков и рецензии не заставили себя ждать.
Первый писал: «Господин Оболенский решил нас поразить современностью своей постановки. Всем известные герои собрались вместе на фоне черного бархата и музыкальной дисгармонии, но что хотел режиссер сказать всем этим? Как и большинство произведений современного “искусства”, данное “творение” обладает броской формой, но напрочь лишено содержания.»

Второй же: «Александр Оболенский явно старался изобразить что-то новое и свежее, но, обладая жалкой фантазией, обратился к изъезженным архаичным образам классики, ни на шаг ни отступая от их хрестоматийного толкования. Стоит отметить, что музыкальное сопровождение как раз впечатляло своей свежестью, но, к сожалению, совершенно не совпадало с застойной атмосферой самого спектакля.»

«К черту это все», — подумал Саша. — «Отныне я предпочитаю скуку».