Романы Ильфа и Петрова. Спутник читателя

«Чистка «Геркулеса» начинается». – Чистка партии и государственных учреждений – общесоюзное мероприятие по проверке кадров, одно из главных событий советской внутриполитической жизни в 1929-1930, «фильтр для классовых врагов» и «операция по переливанию крови». В ходе ее подлежали выявлению и наказанию, от простого выговора до исключения из партии и увольнения с работы, с одной стороны, лица с чуждыми социальными корнями (бывшие дворяне, коммерсанты, офицеры царской армии, крупные чиновники, сотрудники полиции, служители культа), с другой – всякого рода дурные работники и вредные элементы («Искажающие классовую линию», бюрократы, разгильдяи, пьяницы, антисемиты, морально разложившиеся и проч.)… С внешней стороны чистка представляла собой занимательный, а порой и захватывающий спектакль, который на многие недели и месяцы вносил в будни советского учреждения дух детективного триллера. Чистили, по тогдашнему выражению, «с песочком» и даже «с наждачком». Заседания комиссий по чистке проходили открыто, сотрудников учреждения приглашали активно участвовать в допросе «подследственных» и в решении их судьбы. Некоторые заседания проходили публично – на улице, в сквере, на площади. Так «судили» знаменитого М.Е. Кольцова, чья биография обсуждалась всенародно, как пример идеальной советской жизни. С другой стороны, вызывало немалый интерес и страх обсуждение лиц сомнительной репутации. Для начала проверяемому предлагали рассказать о себе, а затем начинались вопросы, которые могли касаться любых моментов его биографии, политического лица и интимной жизни. Чем он занимался до 1917 г. и в Октябрьские дни? Был ли на фронте? Арестовывался ли до революции? Имел ли расхождения с партией? Пьет ли? Как осуществляет рабочую линию на вверенном ему участке работы? Что думает о Бухарине и правом уклоне, о кулаке, пятилетке, китайских событиях? Кто его тесть – частный торговец или член профсоюза? Правда ли, что у него личный автомобиль и хорошенькая жена из актрис? Каковы его производственные показатели? Почему он один из всех политических заключенных был освобожден деникинцами из Ставропольской тюрьмы? Венчался ли в церкви? Крестил ли сына? Что делал в плену? За кого вышла замуж его сестра? В рабочих аудиториях зрители не стеснялись в выражении личных чувств, и атмосфера в зале порой достигала большого накала.

…Фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей вещественных доказательств… - О киножуликах и кинорастратчиках много сообщали в эти годы. М. Кольцов рассказывает о съемках фильма в Сибири, поглотивших 70 тысяч рублей: «Когда снятая лента была привезена в Москву и рассмотрена, оказалась такая белиберда и чепуха, что Пролеткино постановило считать картину не снятой и использовать только несколько кусков с видами Лены для хроники [Кинококки (1926)]. Из обширного юмора на эту тему: «О кино-постановках. Сказать как будто бы неловко, / Но такова у нас ухватка: / Идет сначала постановка, / А дальше следует «посадка» [Пу 12. 1926]. «Великий немой» (рис. Н. Радлова): на первом рисунке кинооператор крутит ручку аппарата, подпись: «Съемка»; на втором – режиссер фильма едет на извозчике в сопровождении милиционера, подпись: «Прокат» [Пу 05. 1926]

- Харю разворочу! – неистовствовал дворник. – Образованный! – Ненависть дворника к «образованному» имеет давние корни. Дворник – фигура, олицетворяющая консервативное и охранительное начало в народе, исконный враг и притеснитель интеллигента. До революции дворник был официальным агентом полиции, в чьи обязанности входило следить за подозрительными, инакомыслящими и иными нежелательными элементами среди жильцов. В советское время ни для кого не была секретом связь дворника с ГПУ и милицией. Недаром дворник дома №5 плачет, припав к плечу милиционера. Французская журналистка рассказывает о своем визите к молодому московскому преподавателю, живущему в коммунальной квартире: «За стеной проживает товарищ дворник (un camarade balayeur), который любит водку и недолюбливает интеллигентов. – Когда он пьян, - говорит Борис, - он принимается барабанить в деревянную перегородку и при этом ревет, как осел. Прошлой ночью, например, он взъярился на мои книги: “Я их все сожгу, и тебя вместе с ними, писака ты проклятый, - орал он, - я тебя выкурю из твоей щели, как крысу”». [Marion, Deux Russies, 121; Viollis, Seule en Russie, 59]