Романы Ильфа и Петрова. Спутник читателя

«Чистка «Геркулеса» начинается». – Чистка партии и государственных учреждений – общесоюзное мероприятие по проверке кадров, одно из главных событий советской внутриполитической жизни в 1929-1930, «фильтр для классовых врагов» и «операция по переливанию крови». В ходе ее подлежали выявлению и наказанию, от простого выговора до исключения из партии и увольнения с работы, с одной стороны, лица с чуждыми социальными корнями (бывшие дворяне, коммерсанты, офицеры царской армии, крупные чиновники, сотрудники полиции, служители культа), с другой – всякого рода дурные работники и вредные элементы («Искажающие классовую линию», бюрократы, разгильдяи, пьяницы, антисемиты, морально разложившиеся и проч.)… С внешней стороны чистка представляла собой занимательный, а порой и захватывающий спектакль, который на многие недели и месяцы вносил в будни советского учреждения дух детективного триллера. Чистили, по тогдашнему выражению, «с песочком» и даже «с наждачком». Заседания комиссий по чистке проходили открыто, сотрудников учреждения приглашали активно участвовать в допросе «подследственных» и в решении их судьбы. Некоторые заседания проходили публично – на улице, в сквере, на площади. Так «судили» знаменитого М.Е. Кольцова, чья биография обсуждалась всенародно, как пример идеальной советской жизни. С другой стороны, вызывало немалый интерес и страх обсуждение лиц сомнительной репутации. Для начала проверяемому предлагали рассказать о себе, а затем начинались вопросы, которые могли касаться любых моментов его биографии, политического лица и интимной жизни. Чем он занимался до 1917 г. и в Октябрьские дни? Был ли на фронте? Арестовывался ли до революции? Имел ли расхождения с партией? Пьет ли? Как осуществляет рабочую линию на вверенном ему участке работы? Что думает о Бухарине и правом уклоне, о кулаке, пятилетке, китайских событиях? Кто его тесть – частный торговец или член профсоюза? Правда ли, что у него личный автомобиль и хорошенькая жена из актрис? Каковы его производственные показатели? Почему он один из всех политических заключенных был освобожден деникинцами из Ставропольской тюрьмы? Венчался ли в церкви? Крестил ли сына? Что делал в плену? За кого вышла замуж его сестра? В рабочих аудиториях зрители не стеснялись в выражении личных чувств, и атмосфера в зале порой достигала большого накала.

…Фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей вещественных доказательств… - О киножуликах и кинорастратчиках много сообщали в эти годы. М. Кольцов рассказывает о съемках фильма в Сибири, поглотивших 70 тысяч рублей: «Когда снятая лента была привезена в Москву и рассмотрена, оказалась такая белиберда и чепуха, что Пролеткино постановило считать картину не снятой и использовать только несколько кусков с видами Лены для хроники [Кинококки (1926)]. Из обширного юмора на эту тему: «О кино-постановках. Сказать как будто бы неловко, / Но такова у нас ухватка: / Идет сначала постановка, / А дальше следует «посадка» [Пу 12. 1926]. «Великий немой» (рис. Н. Радлова): на первом рисунке кинооператор крутит ручку аппарата, подпись: «Съемка»; на втором – режиссер фильма едет на извозчике в сопровождении милиционера, подпись: «Прокат» [Пу 05. 1926]

- Харю разворочу! – неистовствовал дворник. – Образованный! – Ненависть дворника к «образованному» имеет давние корни. Дворник – фигура, олицетворяющая консервативное и охранительное начало в народе, исконный враг и притеснитель интеллигента. До революции дворник был официальным агентом полиции, в чьи обязанности входило следить за подозрительными, инакомыслящими и иными нежелательными элементами среди жильцов. В советское время ни для кого не была секретом связь дворника с ГПУ и милицией. Недаром дворник дома №5 плачет, припав к плечу милиционера. Французская журналистка рассказывает о своем визите к молодому московскому преподавателю, живущему в коммунальной квартире: «За стеной проживает товарищ дворник (un camarade balayeur), который любит водку и недолюбливает интеллигентов. – Когда он пьян, - говорит Борис, - он принимается барабанить в деревянную перегородку и при этом ревет, как осел. Прошлой ночью, например, он взъярился на мои книги: “Я их все сожгу, и тебя вместе с ними, писака ты проклятый, - орал он, - я тебя выкурю из твоей щели, как крысу”». [Marion, Deux Russies, 121; Viollis, Seule en Russie, 59]

- Бендер-Задунайский… - Импровизированный псевдоним Остапа лежит на пересечении нескольких ассоциативных рядов…

Прежде всего, достаточно прозрачна связь его с подлинным или мнимым восточным происхождением Бендера. «Задунайский» значит «турецкий»: все песни русско-турецкой войны содержат мотив «за Дунаем».

Несомненна связь данного псевдонима с грандиозной позой, геополитическими устремлениями и с полководческими претензиями героя ЗТ… Полководческие мотивы в образе Бендера известны: «Я – как Суворов!..»; «Нам предстоят великие бои»; «Взять крепость неожиданной атакой не удалось… придется начать правильную осаду»; многократные сравнения с Наполеоном и др.

Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725-1796) был военачальником екатерининской эпохи, чье имя связано с русско-турецкими войнами 1768-1791. Русские войска под его командованием осадили и взяли штурмом турецкую крепость Бендеры в Бессарабии. В конце романа Остап предпринимает попытку пробиться через Бессарабию на Запад, т.е. в какой-то части повторить маршрут румянцевской армии.

В первом романе его демонизм еще только начинал кое-где прорезываться в недрах плутовства. Между тем именно «Двенадцать стульев», и поныне оцениваемые многим как более классический и репрезентативный из двух романов, задали инерцию восприятия Бендера в советской и зарубежной критике. В ДС этот герой еще наделен чертами босяка и уголовника (сидел в тюрьме по мелкому делу), позволяет себе «обыкновенную кражу», унося чайное ситечко вдовы, подвергается побоям (в ранней редакции), не делает программных высказываний, мировой тоски не испытывает, - словом, ни в чем, кроме совершенного знания людей и первоклассного авторского юмора, не выходит из амплуа веселого и артистичного жулика, уже знакомого русскому читателю хотя бы по рассказам О’Генри.

Лишь во втором романе, и притом уже с самых первых страниц, он предстает как существо иного, высшего порядка: имеет внешность атлета с медальным профилем, перед которым Балаганов испытывает «непреодолимое желание вытянуть руки по швам», как перед «кем-либо из вышестоящих товарищей»; отмеживается от уголовщины («я чту Уголовный кодекс»); заявляет себя как человек абстрактной мысли и «мета»-уровня, стоящий выше непосредственно-физического аспекта выполняемых операций («меня кормят идеи», «бензин ваш, идеи наши», «Я невропатолог и психиатр», « в мои четыреста способов отъема денег ограбление как-то не укладывается»); провидит будущее (в ЗТ6 подробно рассказывает Паниковскому, где и как тот умрет; ср. аналогичные предсказания Воландом смерти Берлиоза и буфетчика Сокова); высокомерно отстраняется от советских утопий («мне скучно строить социализм»); не чужд демоническому одиночеству и томлению по «общим путям», гарантирующим счастье; наконец, подобно романтическим гигантам, не раз проявляет благородство и великодушие по отношению к простым смертным. Само плутовство предстает здесь интеллектуализированным, выглядит как искусство ради искусства; Бендер уже не жулик, а великий комбинатор.

Кроме старух, за столом сидели Исидор Яковлевич, Афанасий Яковлевич, Кирилл Яковлевич, Олег Яковлевич и Паша Эмильевич. – Имена и личности нахлебников дома собеса, в особенности последнего из них, интересны своими историко-литературными связями. Паша и Эмилия – имена двух основных иждивенцев Ф.М. Достоевского, переклички с текстами и биографией которого у соавторов многочисленны, особенно в первом романе…

Павел Александрович Исаев (Паша) был пасынком писателя (сыном его первой жены), Эмилия Федоровна Достоевская – его невесткой (вдовой брата). Их имена как двух ближайших к Достоевскому (и друг к другу: Паша долго находился на личном попечении Эмилии) материально зависимых лиц образуют тесную пару – как в письмах самого писателя, так и в дневниках и воспоминаниях его вдовы А.Г Достоевской. Последние особенно важны как возможные источники Ильфа и Петрова, будучи опубликованы незадолго до ДС... Как в жгучей злободневности дневника, так и в далекой ретроспективе мемуаров Анна Григорьевна горько жалуется на спесь и чрезмерные материальные требования обоих родственников, в то время когда и Паша, и дети Эмилии уже были вполне взрослыми людьми, способными содержать себя и других.

Помимо сходства в именах и общей ситуации, интересны созвучия в отдельных деталях между поведением нахлебников в романе и в воспоминаниях. Так, жена писателя рассказывает, что Паша часто съедал домашние припасы, оставляя голодными членов семьи и гостей: «То выпьет сливки перед выходом Федора Михайловича в столовую, и приходится покупать их на скорую руку в лавочке, а Федор Михайлович – ждать своего кофе. То перед самым обедом съест рябчика, и вместо трех подается два, и их не хватает. То во всем доме исчезнут спички, хотя вчера еще было несколько коробок…». Ср. ниже в комментируемом абзаце ДС: «Паша Эмильевич мог слопать в один присест два килограмма тюльки, что он однажды и сделал, оставив весь дом без обеда». Ср. также съедение им собесовского сахарного песка по пути из магазина. Паша Эмильевич крадет и продает имущество дома собеса, подобно тому, как Паша Исаев распродал по букинистам библиотеку Достоевского. Пасынок писателя любил говорить о своем «тяжелом положении сироты». – Альхен говорит Остапу о пяти нахлебниках: «Это сироты».

По сравнению с нашей концессией это деяние, хотя и предусмотренное Уголовным кодексом, все же имеет невинный вид детской игры в крысу. – Описание этой игры можно найти в современном «дамском детективе»: «Играющие делятся на две команды. Одна из них должна выбрать крысу, но члены второй команды не знают, кто выбран. Дальше все, включая крысу, начинают бегать. Ее задача – поймать кого-нибудь. Усыпив бдительность игроков, крыса неожиданно хватает кого-нибудь за плечо со словами: - Я крыса, ты попался!» [Д. Донцова, Три мешка хитростей].

«…Долой заговор молчания и круговую поруку». – Призывом «Долой» начиналось бессчетное число лозунгов. Он синонимичен требованию «изжить» соответствующее явление и употребляется, в общем, в тех же контекстах, хотя и с большей эмфазой: «Долой троцкизм», «Долой попов и кулаков», «Долой правых и примиренцев», «Долой войну империалистическую, да здравствует мировая революция», «Долой парадные переклички», «Долой излишнее увлечение социалистическими договорами», «Долой подхалимство», «Долой вековой религиозный дурман», «Долой пьяную пасхальную обжорку», «Долой елку», «Долой знахаря и бабку», «Долой нейтральность и аполитичность» и др.