Реликвия

Она вынула из вазочки розу с нераспустившимся бутоном и подала мне кончиками пальцев. Я порывисто прикусил цветок зубами. Это бурная ласка, видимо, понравилась, потому что лицо Мэри залилось румянцем, и она прошептала: «У, какой нехороший!» Я забыл святого Иосифа и благодарственные молитвы, и руки наши, соприкоснувшись на мгновение, когда она помогала мне натягивать светлую перчатку, более не разлучались на протяжении тех недель, что я провёл в столице Лагидов, утопая в восторгах мусульманского рая.
Мэри родилась в Йорке, героическом графстве Старой Англии, где женщины расцветают смело и пышно, как розы в королевских садах. Она была такая недотрога, так заливисто смеялась от щекотки, что я дал ей смешное и нежное прозвище: «Марикокинья». Зато Топсиус, отдававший Мэри должное, называл её «нашей символической Клеопатрой». Ей нравилась моя чёрная борода, и, не желая расставаться с теплом юбок Мэри, я не видел ни Каира, ни Нила, ни вечного Сфинкса, улыбающегося у врат пустыни людской суете…

Доктору Топсиусу случалось иной раз и выругаться — и тогда между возвышенным интеллектом учёного и неразвитым мозгом бакалавра юриспруденции возникала сладкая общность. Он остался мне должен шесть золотых, но эта малость тонет в потоке познаний, коими он обогатил мой ум. Единственное, что мне в нём не нравилось (помимо профессорского покашливания), — это привычка пользоваться моей зубной щёткой.
Кроме того, он слишком вызывающе гордился своей родиной. Вздёргивая клюв, Топсиус то и дело восхвалял Германию, духовную мать народов, а затем запугивал меня её военной силой. Всезнающая Германия! Всемогущая Германия! Она владычествует над миром — обширный, ощетинившийся фолиантами военный лагерь, где патрулирует, надменно подавая команду, вооружённая до зубов метафизика! Я человек самолюбивый, и бахвальство это было мне весьма неприятно. Когда, например, в «Отеле пирамид» нам подали книгу, в которую мы должны были занести своё имя и подданство, мой учёный друг написал «Топсиус», а внизу гордо вывел прямую, ровную, словно шеренга новобранцев, приписку: «Из Германской империи». Я схватил перо и, призвав на помощь бородатого Жоана де Кастро, пожар в Ормузе, Адамастора, придел Иоанна Крестителя в церкви св. Роха, Тэжо и другие символы нашей национальной славы, размашисто начертил вздувшимися, словно паруса галеонов, буквами: «Рапозо, португалец, из коронных владений по сю и по ту сторону океана».

В семье этого молодого человека учёность оказалась фамильным достоянием. Его дед по матери, натуралист Шлок, был автором нашумевшего восьмитомного исследования «О физиогномике ящериц», изумившего всю Германию. Дядя его, престарелый Топсиус, незабвенный египтолог, в возрасте семидесяти семи лет, прикованный к креслу подагрой, продиктовал своё талантливое и столь доступное сочинение: «Монотеистический синтез египетской теогонии в призме соотношения между культом бога Птаха и бога Имхотепа с триадами номов».
Отец Топсиуса, по печальному недоразумению, пошёл наперекор семейным традициям и посвятил себя игре на корнет-а-пистоне в мюнхенском духовом оркестре. Но юный Топсиус подхватил фамильное знамя и двадцати двух лет от роду опубликовал девятнадцать статей в еженедельном «Бюллетене исторических раскопок», пролив немеркнущий свет на вопрос о кирпичной стене, воздвигнутой царем Пи-Сибхме XXI династии вокруг Усыпальницы Рамзеса II в легендарном городе Танисе. Ныне соображения Топсиуса об этой стене сияют на небосводе учёной Германии столь же непреложно, как солнце на небе.

— Что до меня, — прозвучал с софы, точно с высоты алтаря, голос тёти Патросинио, сидевшей прямо, как жердь, в своем воскресном шёлковом платье, — я хочу только одного: чтобы ты совершил паломничество подобающим образом; ты должен облобызать каждый камень, отслужить все акафисты, не пропустить ни одного уголка, не прочитавши по чёткам всех положенных молитв… А сверх этого я желаю только, чтобы ты был здоров.
Я ринулся запечатлеть на её пальцах, сверкавших перстнями, благоговейный поцелуй, но, сурово выпрямившись, она меня остановила и холодно сказала:
— До сих пор ты вёл себя достойно, не нарушал заповедей, не распутничал… В награду ты увидишь оливковые рощи, где пролил свою кровь наш господь, и изопьёшь воды из Иордана… Но если мне станет известно, что в этом странствии ты питал дурные помыслы, предавался разврату, бегал за юбками, то знай: пусть ты мой единственный родственник, пусть ты побывал в Иерусалиме и получил отпущение, всё равно я выгоню тебя на улицу! Вымету шваброй, как шелудивого пса!

Иисусе! Какое блаженство! Словно молния озарила мою душу. Я хлопнул по атласу кулаком, так что закачалась непорочная дева до Патросинио и задребезжали все лучики на её венце, и взревел:
— Эх, канальство, вот когда всласть погуляем!
Да, именно всласть! Опасаясь, как бы тётушка из скаредности не раздумала посылать меня в паломничество, сулившее столько наслаждений, я решил сковать её волю сверхъестественной силой. Я пошёл в молельню, взлохматил волосы так, словно их растрепал вихрь божественного дыхания, и устремился в тёткину комнату, зажмурив глаза и водя по воздуху дрожащими руками.
— Ах, тётечка, знаете, что случилось? Я пошёл в молельню, чтобы возблагодарить небо, и вдруг, с высоты креста, донёсся голос господа; он сказал тихо-тихо, не шелохнувшись: «Как хорошо, Теодорико, что ты едешь к моему святому гробу… Я очень доволен твоей тётушкой… Твоя тётушка — любимая овечка из моего стада!»
Она молитвенно сложила руки в восторженном порыве любви к богу:
— Буди благословенно его святое имя отныне и до века!.. Он так и сказал? Ах, мог ли господь не знать, что я посылаю тебя туда ради него, только ради него… Да будет трижды благословенно его имя! Благословенно на земле и в небесах! Иди, сынок, иди молись… Не уставай, не уставай молиться!
Я пошёл из комнаты, бормоча «Аве Мария». Но тётушка, в порыве нежных чувств, догнала меня у двери:
— Вот что, Теодорико, как у тебя насчёт белья?.. Не нужно ли ещё несколько пар белья? Так ты закажи, мальчик, закажи; благодарение пресвятой деве до Розарио, у меня есть средства; я хочу, чтобы ты был прилично одет и предстал в подобающем виде перед святой могилой господней!..

Сердито щёлкнула оконная рама, и из окна выглянула Аделия в ночной сорочке, с рассыпавшимися в беспорядке чудесными косами.
— Кто там ломится?
— Отопри, это я.
Она меня узнала: свет в окне сразу погас. И вместе с фитилем керосиновой лампы всё померкло в моей душе, всё разом опустело и застыло. Я был один в ледяном безлюдье — овдовевший, бездомный, ненужный. Глядя в чёрные окна, я бормотал: «Я умираю, умираю!»
Но вот на балконе вновь забелела сорочка Аделии.
— Я не могу тебя впустить, совсем засыпаю!
— Отвори! — закричал я, отчаянно взмахнув руками. — Отвори — или больше меня не увидишь!..
— Ну и скатертью дорога! Можешь кланяться своей тетечке!
— Шлюха!
Запустив в неё, словно камнем, этим грязным выкриком, я с достоинством, гордо выпрямившись, удалился. Но, дойдя до угла, рухнул на ступеньки в каком-то подъезде, всхлипывая, сотрясаясь от рыданий, изнемогая от горя.

Милосердный боже! Марианной звали служанку Аделии. Я в испуге выбежал из кафе, уверенный, что у моей любимой приступ болей в боку, которые так часто её мучали. У меня даже мелькнула мысль отслужить восемнадцать молебнов в честь восемнадцати явлений Лурдской богоматери: тётушка считала, что это помогает при коликах ничуть не меньше, чем при поисках пропавшей скотины.
— Что случилось, Марианна?
Девушка потащила меня в какой-то смрадный двор и там, охрипшим после недавней перебранки голосом, теребя дрожащими руками бахрому шали и глядя на меня покрасневшими глазами, открыла скверные, грязные, гнусные тайны. Аделия меня обманывает. Сеньор Аделино вовсе не племянник, а любовник, «хахаль». Только я из дому — он в дом; Аделия кидается ему на шею, словно в беспамятстве, и они в два голоса обзывают меня назойливой мухой, святошей, козлом и разными другими обидными словами и плюют на мой портрет. Восемь фунтов пошли на новый летний костюм для Аделино, и ещё осталось, чтобы нанять открытую коляску и прокатиться с гитарой на ярмарку в Белен…

Я послал ей пылкое, полное глубокого чувства письмо, начинавшееся с церемонного обращения: «Милостивая государыня». Она ответила с достоинством: «Сеньор будет принят в полдень». Я понёс ей в подарок коробку шоколадных конфет, перевязанную голубой шёлковой лентой. Сердце моё сильно билось, когда я ступил на новую циновку, устилавшую пол гостиной; туго накрахмаленные занавески предвосхищали белизну юбок; расставленная в чопорном порядке мебель говорила о чистоте помыслов. Аделия была простужена и вышла закутанная в красную шаль. Она сразу узнала молодого человека, которого приводил Лоботряс; потом завела речь об Эрнестине и сурово осудила её, назвав потаскушкой. Охрипший голос и покрасневший от насморка носик взывали к сострадательной нежности: хотелось укрыть её на долгий день в своих объятиях, согреть в дремотном тепле одеяла, убаюкать в мягкой полутьме спальни… Она спросила, чем я занимаюсь: служу по какому-нибудь ведомству или посвятил себя коммерции? Я с гордостью рассказал о тётушкиных богатствах, об её доходных домах, о серебряном сервизе… И, пожимая полные ручки Аделии, прибавил:
— Если бы тётечка окочурилась, я бы устроил шикарную квартирку для моей малютки!

Аделия стала впадать в рассеянность. Когда я о чём-нибудь ей рассказывал, она вдруг таким равнодушным, отсутствующим тоном говорила: «Да?» — что у меня сердце обрывалось. Потом в один прекрасный день она перестала дарить мне самую лучшую и любимую ласку: сладкий поцелуй в ухо.
Правда, она была по-прежнему нежна… По-прежнему с материнской аккуратностью вешала моё пальто; по-прежнему говорила мне «милый»; по-прежнему выходила в одном капоте провожать меня на крыльцо и, размыкая прощальное объятие, испускала глубокий вздох — драгоценное свидетельство любви… Но поцелуев в ухо больше не было!
Даже прибегая к ней позже условленного часа, я заставал её ещё не одетую, не причёсанную, вялую, заспанную, с синевой под глазами. Она равнодушно протягивала мне руку, позёвывала, лениво бралась за гитару; и, пока я угрюмо сидел в углу, куря сигарету за сигаретой, и ожидал минуты, когда отворится заветная стеклянная дверь спальни, ведущая на небеса, бессердечная Аделия, сбросив с ног туфли и растянувшись на софе, перебирала струны и напевала вполголоса песни, полные тоски о чём-то далеком, перемежая их долгими вздохами
В порыве любви я вставал на колени у её изголовья — и слышал жестокие, леденящие душу слова:
— Отвяжись ты, муха!
Она упорно отказывала мне в любви. То говорила: «Не могу, у меня изжога», то: «Уходи, бок болит».
Я поднимался с колен, стряхивал брюки и отправлялся домой — ограбленный и несчастный, оплакивая в душе те блаженные времена, когда она называла меня тумбой.

На комоде, под цветной литографией Пречистой девы до Патросинио, теплилась отныне неугасимая лампада; каждый день я ставил рядом стакан со свежими розами, чтобы воздух всегда благоухал. И когда тётечка приходила рыться в моих пожитках, она восхищённо застывала на месте перед изображением своей покровительницы, не зная уже, мадонне ли или ей, тёте Патросинио, посвящаю я вечный огонь и фимиам свежей розы. По стенам я развесил изображения особо почитаемых святых наподобие портретной галереи духовных предков, чтобы у них искать вдохновения на подвиг добродетели; под конец не осталось на небе ни одного самого захудалого угодника, которому я не поднёс бы цветущего букета молебствий. Именно через меня тётушка узнала святого Телесфора, святую Секундину, блаженного Антония Эстронкония, святую Реституту, святую Умбелину, родную сестру прославленного святого Бернарда, и нашу возлюбленную землячку, сладостную святую Василису, чей день празднуется в августе одновременно со святым Гипатием, когда паломники на лодках плывут в Аталайю.

Когда я пришёл домой, тётя была одна в молельне и перебирала чётки. Я тихонько прокрался в свою комнату, разулся, снял фрак, растрепал волосы, встал на колени — и пополз по коридору, стеная, причитая, колотя себя в грудь, истошно взывая к господу моему Иисусу…
Услышав в безмолвном доме эти униженные вопли покаяния, тётушка испугалась и вышла в коридор.
— Что это, Теодорико, что с тобой, сынок?
Я зарыдал и повалился ничком на пол, словно обессилев от душевных мук.
— Простите меня, тётечка… Я был в театре с доктором Маргариде, мы вместе пили чай, говорили о вас, теёечка… И вдруг, по дороге домой, на Нова-да-Палма, я подумал, что всем нам придётся умирать, и о том, как спасти грешную душу, и о том, сколько господь претерпел ради нашего спасения, и слёзы подступили к горлу… Ах, тётечка, сделайте одолжение, оставьте меня на минутку одного… Здесь, в молельне, мне станет легче…
Поражённая, притихшая, она зажгла одну за другой все свечи на алтаре. Выдвинула вперед любезного её душе святого Иосифа, чтобы он первый принял жаркие мольбы, рвавшиеся из моего переполненного, растревоженного сердца. Затем посторонилась, чтобы я мог проползти в молельню, и исчезла, бережно задёрнув занавесь. Я уселся на тёткиной подушке, потирая колени и шумно отдуваясь, и стал думать о виконтессе де Сото-Сантос (или де Вилар-о-Вельо) и воображать жадные поцелуи, которыми покрыл бы её пышные плечи, если бы мог хоть на минуту остаться с нею наедине — пусть даже здесь, в молельне, у золотых ног искупителя.

— Вы употребили выражение, недостойное кавальейро и благовоспитанного юноши. Давить никого нельзя. К тому же твой соперник, Теодорико, не кто иной, как господь наш Иисус Христос!
Господь наш Иисус Христос? Я понял значение этих слов лишь после того, как почтенный юрист, несколько придя в себя, дал объяснение: ещё в последний год моего пребывания в Коимбре тетушка завещала всё своё состояние, все поместья и другую недвижимость дорогим её сердцу религиозным братствам, а также некоторым наиболее почитаемым священникам.
— Всё погибло! — прошептал я.
Глаза мои случайно остановились на унылом юноше, вновь понуро склонившемся над компотом, и мне вдруг показалось, что мы похожи, как родные братья; что это я сам, Теодорико, уже лишённый наследства, опустившийся, в стоптанных башмаках, сижу тут ночью над компотом и размышляю о своей незадавшейся жизни.
Доктор Маргариде покончил с сухариками. Удовлетворённо вытянув ноги, засунув в рот зубочистку, он стал меня утешать благожелательно и прозорливо:
— Не все ещё пропало, Теодорико. По-моему, ещё не всё пропало… Возможно, что сеньора, твоя тётушка, передумает. Ты ведёшь себя примерно, во всём ей угождаешь, читаешь вслух газету, молишься с ней… Всё это должно оказывать свое действие. Хотя, надо признать, противник силён!
— Несокрушим! — простонал я.
— Он силён. И к тому же достоин всяческого уважения… Иисус Христос претерпел ради нас крестные муки; его вероучение — государственная религия, и нам остаётся лишь склонить голову… Впрочем, хочешь знать моё мнение? Я буду откровенен и выскажу его напрямик для твоего сведения и руководства: ты получишь всё, если твоя почтенная тетушка придёт к убеждению, что отдать наследство тебе — всё равно что пожертвовать его нашей пресвятой матери-церкви…

Теперь, стоило мне только захотеть, я надевал фрак, говорил, что иду слушать «Норму», почтительно целовал тётины костлявые пальцы и бежал на Калдас, в спальню Аделии, где, позабыв всё на свете, вкушал блаженство греха. В неярком свете керосиновой лампы, проникавшем из гостиной сквозь застеклённую дверь, батистовые занавески и нижние юбки сияли облачной, небесной белизной; пудра благоухала слаще райских лилий; я находился в раю, я был блаженным Теодорико; по голым плечам моей возлюбленной скользили её черные косы, густые и толстые, как хвост боевого скакуна.
Однажды вечером я выходил из кондитерской на Росио, где купил коробку меренг для моей Аделии, как вдруг столкнулся с доктором Маргариде. Тот отечески обнял меня и сказал, что направляется в Сан-Карлос слушать «Пророка».
— Ты, я вижу, во фраке; тоже туда?
Я смешался. Действительно, на мне был фрак, ибо я сказал тётушке, что иду на «Пророка», оперу возвышенную, — известно, что музыка её не уступает церковной.
Теперь мне и взаправду придется высидеть всего «Пророка» в неудобном кресле партера, уткнув колено в ногу почтенного служителя правосудия; а ведь я мог бы в это время нежиться на мягких подушках и смотреть, как моя богиня, в одной сорочке, лакомится меренгами!..

И всё-таки она сама поминутно заводила речь о греховных заблуждениях плоти — чтобы ещё раз с ненавистью их заклеймить: при этом она швыряла на стол свой клубок шерсти и злобно вонзала в него спицы, словно желая проткнуть и навеки остудить беспокойное, необъятное человеческое сердце. Чуть ли не ежедневно, скрежеща зубами, она повторяла: если человек, который живёт в её доме и ест ее хлеб, начнёт «бегать за юбками» и ударится в разврат — пусть это будет её кровный родственник, — она вышвырнет его на улицу, как шелудивого пса!
Поэтому я был до чрезвычайности осторожен. Опасаясь, как бы от моей одежды или волос не повеяло невзначай сладостным ароматом Аделии, я всегда держал в кармане мелкие кусочки ладана и, прежде чем вступить на наше унылое крыльцо, незаметно пробирался в конюшню, бросал в пустую кадушку кусочек священной смолы и поджигал; затем тщательно окуривал в очистительном дыму полы куртки и растительность на лице… После этого я входил в дом и с удовлетворением наблюдал, как тётушка блаженно принюхивается.
— Иисусе, откуда так приятно пахнет церковью?
Потупясь, я шептал или, лучше сказать, вздыхал:
— Это от меня, тётечка…
Чтобы она окончательно убедилась в моем равнодушии к «юбкам», я подбросил в коридоре запечатанное письмо, якобы оброненное мною по недосмотру; я не сомневался, что богобоязненная дона Патросинио, моя сеньора и тётушка, распечатает его и прочтёт с жадным любопытством. И она распечатала — и осталась довольна. Письмо было адресовано в Аррайолос, бывшему соученику, написано самым красивым почерком и содержало мудрые и благочестивые мысли:

— Я пришёл к вам с радостной вестью, сеньор доктор Теодорико…
И, по своему обыкновению, ласково похлопав меня по спине, почтенный духовник сообщил, что тётушка мною довольна и решила подарить мне лошадь, чтобы я мог совершать приличные моему званию верховые прогулки по Лиссабону.
— Лошадь! Ах, падре Казимиро!
Лошадь. Мало того: не желая, чтобы её племянник, бородатый, учёный человек, терпел унижение, не имея мелочи на пожертвования во имя пречистой девы до Розарио, тётушка намерена выдавать мне ежемесячно по три золотых!
Я горячо обнял отца Казимиро и осведомился, означает ли благосклонное тётушкино предписание, что у меня не будет иных обязанностей, как ездить верхом по Лиссабону и бросать серебро на подносы перед статуями пресвятой девы.

Но по воскресеньям чай подавался на серебре командора Г. Годиньо. Сервиз — массивный, блестящий — стоял у всех на виду; вот вместительный чайник с носиком в виде утиного клюва, сахарница с ручкой, изображавшей разъяренную кобру; хорошенькая подставка для зубочисток в виде ослика, бегущего рысью с двумя вьюками на спине… всем этим владеет тётечка! Она так богата! Надо быть послушным, надо во всем угождать тётечке!..
Поэтому вечером, когда она вошла в молельню, чтобы шептать молитвы и перебирать четки, я был уже там: простёртый ниц, громко причитая, я бил себя кулаками в грудь и взывал к золотому Иисусу о прощении за то, что обидел тётечку.

Очень скоро я возненавидел доктора Рошо, в чьём доме вёл жизнь затворника; я был неописуемо счастлив, когда этот несимпатичный служитель божий умер жалкой смертью: от нарыва. Случилось это на первом году моего пребывания в университете. Я перешёл в весёлый пансион сестёр Пимента и безудержно предался радостям бытия. Никогда более не читал я затёртой бумажки с молитвой святому Луису Гонзаге и не склонял мужественных колен ни перед кем, у кого над головой блестит нимб. Я шумно пьянствовал в кабачке у тётки Камелы; утвердил славу своих кулаков, избив маркера в бильярдной Трони; услаждал плоть ночными похождениями на Террейро-да-Эрва; шатался по улицам при лунном свете, распевал фадо; завёл дубинку; на лице моём выросла густая черная борода, за что к моей фамилии Рапозо прибавили горделивое прозвище «Чернобурый».
Тем не менее каждые две недели я аккуратно строчил самым лучшим своим почерком смиренные и благочестивые послания тётушке. Описывал, как прилежно учусь, как скромно себя веду, как горячо молюсь, как неуклонно блюду посты, как жадно внимаю проповедям, какие сладкие покаяния возношу по вечерам в епархиальном соборе перед изображением сердца Иисусова и как в тихие воскресные дни умиротворяю душу акафистами в церкви Святого и животворящего Креста господня…
Нелегко было мне после такой жизни переносить летние каникулы в Лиссабоне. Я не мог даже пойти подстричься, не вымолив разрешения у тетушки. За кофе я не смел курить. Едва смеркалось, я обязан был целомудренно отходить ко сну, прочитав вместе со старой каргой в её молельне длинную вереницу молитв. И подумать только, что я сам обрёк себя на это гнусное ханжество!
— А ты не забываешь в Коимбре молиться с четками? — сухо спрашивала тётя Патросинио.
И я отвечал с подлой улыбкой:
— Как же! Да я просто заснуть не могу, пока не переберу с молитвой всю терцию, до последнего зерна!..