Реликвия

Я горестно прошептал:
— Какая жалость! Тётушке так хотелось, чтобы отросток был сорван именно с этого дерева, Топсиус! Тётушка так богата!
И тогда мудрый философ понял, что фамильные соображения бывают столь же повелительны, как государственные, и проявил истинное величие души: он простёр руку над деревом, как бы освящая его именем науки, и произнес следующие знаменательные слова:
— Дон Рапозо, мы были с вами добрыми товарищами… Можете заверить вашу тетушку, ссылаясь на человека, к мнению которого в вопросах критической археологии прислушивается вся Германия, что ветка этого дерева, согнутая в виде венка, та самая.
— Та самая… — хрипло отозвался я.
— Та самая, которая изъязвила чело равви Иошуа Назарянина, кого потомки римлян называют Иисусом из Назарета, а иные также Христом!..
Таков был приговор германской науки! Я вытащил свою севильскую наваху и отсёк один из сучков. Топсиус снова пошёл искать в мокрой траве обломки крепости Кипрон и другие развалины, оставшиеся после Ирода, а я торжественно понёс в палатку моё сокровище. Шутник Поте, сидя на попоне, молол кофе.
— Отличный сук! — закричал он. — Так и просится, чтобы из него сделали терновый венец!.. Прямо хоть молись на него…
И тут же этот весёлый человек ловко сцепил концы колючей ветки в виде венца. Вышло удивительно похоже! До умиления!
— Не хватает только капель крови! — прошептал я, растроганный. — Господи Иисусе! Тётечка совсем обалдеет!

Но вот появился этот плотник из Галилеи — и всему пришёл конец! Отныне лицо человека побледнеет и покроется морщинами; почерневший крест, вдавленный в землю, высосет соки из роз, отнимет сладость у поцелуя, ибо новому богу мило лишь то, в чём нет красоты.
Вообразив, что бес опечален, я стал утешать его: «Полноте, в мире осталось немало гордыни, скверны, кровопролития, злобы! Не оплакивайте гекатомб Молоха: ещё долго будут сжигать на кострах евреев». Он удивлённо возразил: «Мне-то что? Кого бы там ни сжигали, не всё ли мне равно, Рапозо? Они приходят и уходят — я остаюсь!»
Так я беседовал с дьяволом и незаметно для себя очутился на Кампо-де-Сант'Ана. Нам пришлось остановиться, потому что рога Люцифера запутались в ветвях, и вдруг возле меня раздался пронзительный крик: «Полюбуйтесь, с кем связался Теодорико!!!» Я обернулся: это была тетя Патросинио. Бледная и устрашающая, передо мной стояла моя тётечка, занеся для удара руку с молитвенником… Я проснулся в холодном поту.

По мнению тётушки Патросинио, всё, что люди делают за дверями церкви, сводится к двум видам грехопадений: «бегать за мужчинами» и «гоняться за юбками»; и оба этих сладких зова природы были ей равно ненавистны!
Тётушка осталась девицей и к старости высохла, как прошлогодняя лоза. Губы её поблёкли, не узнав иных поцелуев, кроме отеческого прикосновения седых усов командора Г. Годиньо; беспрестанно бормоча у ног нагого Христа молитвы из «Часов благочестных» — эти исступлённые призывы к божественной любви, — тётушка постепенно прониклась завистливой и едкой враждой ко всем радостям любви человеческой. Она не довольствовалась простым порицанием любви как чувства низшего: нет, сеньора дона Патросинио дас Невес видела в ней нечто гнусное и брезгливо морщилась при одном упоминании слова «любовь». Благородный, истинно влюблённый юноша был в её глазах развратником! Когда она узнавала, что какая-нибудь из знакомых дам родила, она сплёвывала и шипела: «Какая гадость!» Вероятно, сама природа, создавшая два пола, казалась ей непристойной.
Тётушка была богата и любила комфорт, но не соглашалась взять в дом лакея, чтобы в кухне, в коридорах не было соприкосновения «юбок с брюками». Хотя голова Висенсии уже седела, хотя кухарка была старухой и притом заикалась, хотя третья служанка, Эузебия, давно потеряла все зубы, дона Патросинио постоянно обыскивала их сундуки и даже рылась в соломенных тюфяках: нет ли там, чего доброго, фотографии мужчины, письма мужчины, следа мужчины, запаха мужчины!
Все невинные удовольствия молодёжи: поездка на осликах в женском обществе, бережно поднесённый даме бутон розы в капельках росы, чинный контрданс в светлый день пасхи — всё это казалось тете Патросинио греховным, всё это она определяла одним словом «разврат».

"Я чувствовал, как глубокая скорбь омрачала мое сердце, когда я думал об этих будущих крестах, о которых пророчествовал консерватор с масляной прической... Так будет. Да! с этого времени, во все века в будущем, вечно будет возобновляться вокруг костров, в холоде тюремных подземелий, около лестниц на виселицы этот позор и этот соблазн, когда об'единившиеся священнослужители, знать, правители, воины, ученые и купцы будут в ожесточении убивать на вершине холма праведника за то, что тот, проникнутый величием Бога, станет учить Поклонению в духе, или, исполнившись любви к людям, провозгласит Царство Равенства!"

Исполнились бы все мои честолюбивые притязания, И как знать? Возможно, даже притязания на научный авторитет, которыми заразил меня Топсиус… Наука, позавидовав торжеству религии, потребовала бы для себя сорочку Марии из Магдалы как ценную археологическую находку, могущую пролить свет на некоторые моменты истории костюма эпохи Нового завета: на вопрос о покрое ночных сорочек в Иудее I в. н. э., о состоянии кружевного промысла в Сирии эпохи римского владычества и подшивке подола у семитической расы… Я возвысился бы во мнении Европы наравне с Шампольонами, Топсиусами, Лепсиусами и другими проницательными реставраторами прошлого. Академия наук воззвала бы: «Приди ко мне, Рапозо!» Ренан, этот сентиментальный ересиарх, пролепетал бы: «Какой приятный человек коллега Рапозо!» Вскоре появились бы обстоятельные труды на немецком языке о сорочке Мэри, с приложением карты моего маршрута… Я снискал бы благоволение церкви, восхищение университетов, обеспечил бы себе местечко в раю и страничку в истории и постепенно обрастал бы жирком на тучные конто Г. Годиньо…

Я ушёл домой в раздумье. Всё, к чему я стремился, всё, что любил (включая Аделию), теперь законным порядком досталось негодяю Неграну. Сокрушительное поражение! И в основе его вовсе не подмена свёртков и даже не промахи моего лицемерия. Я отец семейства, командор, помещик, взгляды мои на жизнь стали положительней, и теперь мне ясно: я потерял миллионы Г. Годиньо единственно потому, что в тот день, в тётушкиной молельне, не набрался смелости утверждать невероятное!
Да! Когда вместо тернового венца на алтаре очутилась дамская сорочка, я должен был смело закричать: «Вот моя святыня! Я хотел сделать вам сюрприз!.. Это не терновый венец! Нет, это гораздо больше: перед вами сорочка святой Марии Магдалины! Святая собственноручно подарила мне её в пустыне!..»
И в доказательство я предъявил бы визитную карточку с красивой надписью: «Моему могучему португальцу, в память о дивных часах, проведённых вместе». С этим посланием святая и вручила мне сорочку. И тут же подпись; «M. M.». В записке ясно, недвусмысленно сказано: «В память о дивных часах, проведённых вместе». То есть о дивных часах, когда я возносил Марии Магдалине молитвы, а она принимала их на небе!
Кто посмел бы усомниться? Разве благочестивые миссионеры Браги не демонстрируют на проповедях письма, пришедшие без почтового штемпеля с неба от самой пресвятой девы? И разве газета «Нация» не подтверждает подлинность этих божественных посланий тем, что от них ещё веет благоуханием райских садов? Оба священнослужителя, Негран и Пиньейро, сознавая свой долг и полные готовности поддержать устои пошатнувшейся веры, провозгласили бы новый, сверхъестественный триумф церкви, воплотившийся в сорочке и записке. Тетя Патросинио упала бы мне на грудь и назвала бы «своим истинным сыном и наследником». Я стал бы богат! Я был бы канонизирован! Мой портрет повесили бы в ризнице Кафедрального собора! Сам папа римский, возможно, прислал бы мне по телеграфу своё апостольское благословение…

Мой верный старый друг похрустел пальцами. Негран процветает! Он получил в наследство всё состояние отца Казимиро, чей прах покоится на Алто-де-Сан-Жоан, а душа — в лоне божием. Затем он свёл дружбу с отцом Пиньейро, не имеющим наследников, и увёз старика в Торрес, «чтобы подлечить его». Пиньейро совсем плох. Негран пичкает его своими жирными обедами, и бедняга ходит от зеркала к зеркалу с высунутым языком. Он недолго протянет! Тогда Негран заберёт в свои лапы всё состояние Г. Годиньо за исключением доли, доставшейся господу Крестного пути, покровителю церкви Благодати божией, который никогда не умрёт.
Побледнев от ненависти, я прошипел:
— Скотина!
— Можете ругаться сколько угодно, дружище… Он держит свой выезд, имеет дом в Лиссабоне и взял на содержание Аделию…
— Какую Аделию?
— Очень и очень миловидную женщину; раньше она жила с Элеутерио. Потом у неё была тайная связь с каким-то губошлёпом, бакалавром, что ли… Не знаю, кто это такой…
— Это я.
— А!.. Вот как!.. Так теперь её содержит Негран. Роскошный дом, ковры на лестнице, парчовые портьеры и все такое… Он отъелся, раздобрел. Давеча я встретил его. Он сказал, что «только-только окончил проповедь в соборе святого Роха и совсем выбился из сил, расточая любезности этому сатане святому»: Негран любит иногда пошутить. У него прекрасные связи, отлично подвешенный язык, в Торресе с ним считаются… Он еще будет епископом!..

Однажды вечером, за кофе, Криспин и Кo завёл речь о нашей королевской чете: он хвалил умеренность короля, его верность конституции, а также доброту и милосердие королевы. Потом мы вышли в сад. Дона Жезуина взяла лейку и пошла поливать цветы.
Закурив сигарету, я последовал за ней, вздохнул и прошептал: «Вы стали бы отличной королевой, дона Жезуина, если бы Рапозиньо был королём!» Она зарделась и подарила мне последнюю летнюю розу.
В сочельник Криспин и Кo подошёл к моей конторке, шутливо накрыл шляпой счётную книгу, куда я вписывал столбцы цифр, и, скрестив на груди руки, сказал с улыбкой, полной симпатии и уважения:
— Так, значит, Жезуина стала бы королевой, если бы Рапозиньо был королём? А скажите правду, сеньор Рапозо, есть ли в вашем сердце настоящая любовь к сестрёнке Жезуине?
Криспин и Кo верил в идеальную страсть. Я мог бы сказать, что безумно влюблён в сеньору дону Жезуину и поклоняюсь ей, как далекой звезде… Но тут я вспомнил неподкупный, чистый голос, говоривший со мной в Соломенном переулке… Я проглотил слащавую ложь, едва не запятнавшую мои уста, и сказал напрямик:
— Любовь? Любовь… Нет. Но я нахожу, что она весьма приятная женщина. Мне очень нравится её приданое. Я был бы хорошим мужем.
— Дай же твою честную руку! — вскричала фирма.

Криспин и Кo был человек верующий; он считал религию необходимой для своего благополучия, деловых успехов и порядка в стране. Он с искренним усердием молился господу Крестного пути в церкви Благодати божией и состоял в братстве святого Иосифа. Служащий, чьё место я занял, прогневил его в особенности тем, что печатал в газете «Грядущее», органе республиканцев, статейки, в которых хвалил Ренана и отрицал таинство причастия. Я уже чуть было не сказал Криспину и Кo, что всем сердцем привязан к новой церкви Непорочного зачатия и никак не могу слушать мессу в другом месте… Но вспомнил строгий и правдивый голос, звучавший мне в Соломенном переулке, и, превозмогши благочестивую ложь, готовую осквернить мои губы, сказал твёрдо, хотя и несколько побледнев:
— Знаешь, Криспин, я вообще не хожу в церковь… Не верю я в эти басни… Да и кто поверит, что просфора, выпеченная из муки, превращается по воскресеньям в тело бога? Бог не имеет тела, никогда его не имел… Всё это — идолопоклонство, вздорные враки… Я говорю с тобой начистоту. Теперь поступай как знаешь. Я готов ко всему.
Фирма молча смотрела на меня, покусывая губу.
— А знаешь, Рапозо, мне нравится твоя искренность! Уважаю в людях прямоту… Тот плут, что работал здесь до тебя, при мне говорил: «Папа — великий человек», а потом шатался по пивным и крыл святого отца последними словами… Не будем больше говорить об этом! Ты не веришь в бога, но зато ты честный человек. Словом, приходи в десять часов в «Центральный» к завтраку, а потом — под парусами — в Рибейру!
Так я познакомился с сестрой фирмы. Звали её дона Жезуина. Ей было тридцать два года, и она немного косила на один глаз. В тот воскресный день, проведённый на реке и в полях, я нагляделся вдоволь на её густые рыжеватые, как у Евы, волосы, на крепкую, полную грудь, на ее лицо, румяное, точно спелое яблоко, на улыбку, в которой блестели крепкие белые зубы… Возвращаясь вечером с сигарой в зубах через Атерро к себе в Байшу и любуясь мачтами фелюг, я крепко задумался…
Дона Жезуина воспитывалась в монастыре монахинь-салезианок, где изучала географию и историю; она выучила наизусть все реки Китая и хорошо помнила всех королей Франции. Так как я ездил в Палестину, она называла меня Теодорико Львиное Сердце. Теперь я каждое воскресенье обедал в Пампулье; дона Жезуина приготовляла ради гостя воздушный пирог — и её косящий глаз с удовольствием останавливался на загорелой бородатой физиономии Чернобурого Лиса.