Реликвия

Стоит только толкнуть эту кедровую дверь, пробежать через двор, где скрипит жернов домашней мельницы, — и я увижу живого во плоти господа Иисуса Христа, увижу воочию, наяву, как видели его святой Иоанн и святой Матфей; я увижу, как по выбеленной стене движется его тень, и рядом упадёт тень моего собственного тела! В той же пыли, по которой будут ступать мои ноги, я смогу поцеловать ещё теплый след его ног! И если я сожму обеими руками свое стучащее сердце, то расслышу, быть может, вздох, жалобу, стон, завет его дивных уст! Я узнаю ещё одно слово Христа, не записанное в Евангелии, и я один заслужу священное право повторить это слово коленопреклоненной толпе. Моя проповедь вознесётся в лоне церкви, подобно вершинам Новейшего завета! Я стану новым очевидцем страстей господних, святым евангелистом Теодорихом!

— Поэтому мы распнём его.
Словно раскалённое лезвие, сверкая и свистя, вонзилось мне в грудь! Едва дыша, я схватил за рукав ученого-историка:
— Топсиус! Топсиус! Кто этот проповедник из Галилеи, который творит чудеса и будет распят?
Доктор наук воззрился на меня с таким удивлением, словно я спросил, что за светило встаёт по утрам из-за гор и освещает землю. Потом холодно ответил:
— Это равви Иошуа бен Иосиф из Назарета галилейского, которого иные зовут Иисусом, а также Христом.
— Он! — вскричал я, едва устояв на ногах. Колени мои подгибались от ужаса; всё мое католическое естество валилось на пол, чтобы замереть в исступлённой молитве. Но потом меня, словно огненный меч, пронзила мысль: бежать к нему, увидеть смертными глазами живого бога! Увидеть его, одетого в полотно, какое носят люди, покрытого пылью земных дорог! И в то же время вся душа моя дрожала от страха, как лист на грозном ветру: то был страх ленивого раба перед строгим господином. Очистили ли меня посты и молитвы настолько, чтобы я мог предстать перед сияющим ликом своего бога? Нет… О, постыдное, безбожное нечестие! Облобызал ли я хоть раз с истинной любовью его израненную посиневшую ногу в церкви Благодати божией? Горе мне! Сколько раз по воскресеньям, в те отданные плоти вечера, когда Аделия, солнце моей жизни, ждала меня на площади Калдас, полуодетая и с сигаретой во рту, сколько раз я проклинал медлительность службы и однообразие акафистов! А если я таков, если струпья порока покрывают меня с головы до пят, как же мне не рухнуть наземь, отверженному и испепелённому, когда очи господа моего, словно две половины небосвода, медленно обратятся на меня?

— Но терновый венец, дон Рапозо, более никогда и ни для чего не употреблялся!
Ни для чего более! Церковь получила его прямо из рук римского проконсула, и с тех пор на вечные времена он стал собственностью церкви в память о Голгофе. Во всей многоликой и многокрасочной вселенной он обрёл единственное подобающее ему место: полумрак часовен. Цель его — приводить к покаянию. Ни один ювелир не пытался повторить эту форму в золоте, с рубиновыми звёздочками, чтобы украсить им белокурую головку. Он остался орудием пытки — и ничем более. Вид тернового венца и капель крови на завитых штопором локонах священных изображений вызывает неудержимые слёзы. Самый изобретательный мастеровой, задумчиво повертев терновый венец в руках, вынужден вернуть его алтарям как предмет, бесполезный для жизни, для торговли, для цивилизации; это исключительно символ страстей господних, прибежище меланхоликов, утеха слабодушных. Один он, среди всех принадлежностей Писания, настраивает по-настоящему на молитвенный лад. Кто из самых заядлых святош падет ниц и забормочет «Отче наш» при виде губки, плавающей в тазу, или камышей на берегу ручья?.. Но стоит появиться терновому венцу — и руки верующих воздеваются сами собой, и в жалобных звуках «Miserere» изливается его изуверская сущность! Можно ли добыть для тётушки более редкое диво?..

На круглой поляне, оглядев устрашающее дерево, Топсиус поднял свой учёный клюв, порылся в потайных закоулках премудрости и объявил, что ничего более замечательного нельзя подарить моей набожной тетушке. Он привёл неопровержимое доказательство. Все принадлежности распятия (говорил он, покачивая зонтиком), как-то: гвозди, губка и камышовая трость, обожествлённые на короткое время как аксессуары божественной трагедии, постепенно были возвращены нуждам цивилизации, заняли свое обыденное место… Так, например, гвоздь: он не остался per aeternum праздным украшением алтарей в память о священных ранах; всё человечество, и верующее и деловое, постепенно снова включило гвоздь в число полезных металлических изделий; некогда проткнувший ладони мессии гвоздь ныне скромно и трудолюбиво служит для сколачивания досок; им прибивают крышки обыкновенных грубых ящиков. Самые богомольные отцы из ордена Крестного пути употребляют стебли камыша на удилища; больше того, камыш применяют при устроении фейерверков, и даже само государство (столь щепетильное в вопросах религии) использует его для радостных ночных увеселений в дни юбилея конституции или во время народных торжеств по случаю свадьбы государей!.. Губка, некогда пропитанная уксусом и в насмешку протянутая страдальцу на острие пики, ныне используется в неблагочестивой церемонии купанья, каковую церковь всегда с отвращением осуждала… Даже крест, сей высший символ, утратил в глазах большинства своё божественное значение. Если первоначально христианский мир употреблял его исключительно как эмблему, то в наши дни он стал по большей части украшением. Крест сделался брошью, крест сделался брелоком: он подвешен на ожерелье, он позвякивает на браслете, он украшает печатки, его вырезывают на запонках. Короче говоря, в наш суетный век крест является скорее предметом ювелирного дела, чем религиозного культа…

Но меня вдруг обуяло сомнение и тревога: а что, если в волокнах этой древесины и в самом деле таится сверхъестественная сила? Что, если старухина печень воспрянет и помолодеет, когда я водружу в молельне, среди лампад и цветов, один из этих колючих суков? О, злосчастная удача! Неужто я сам, как последний дурак, подарю тётке волшебный источник здоровья, избавлю от дряхлости, недугов, могилы, допущу, чтобы жадная рука навеки зажала деньги командора Г. Годиньо! И это сделаю я! Тот, чья жизнь начнется с её смерти!
Угрюмо топчась вокруг тернового дерева, я вопрошал: «Отвечай, чудовище! Правда ли, что ты — божественная реликвия, одарённая сверхъестественной властью? Или ты всего-навсего уродливое растение с латинским названием по системе Линнея? Говори! Переняло ли ты от того, чьё чело в насмешку увенчали твоей веткой, власть исцелять? Смотри же… Я готов перенести тебя в нарядную португальскую молельню, избавить от одиночества в унылой безвестности, дать тебе пышный алтарь, живой фимиам роз, приветственное пламя свечей, почёт молитвенно сложенных рук, всё раболепство молитв… но не жди, что я позволю тебе продлить жизнь, вставшую на моём пути, лишить меня наследства и всех радостей, на какие моя молодая плоть имеет законное право! Смотри же… Если, попав в Евангелие, ты заразилось ребяческими мечтами о любви и милосердии и вздумаешь излечить мою тётушку — тогда оставайся лучше здесь, среди утёсов! Томись в вечном безмолвии, и пусть ветер засыплет тебя пылью пустыни и помётом хищных птиц! Но если ты обещаешь, что останешься глухо к тёткиным молитвам, что окажешься простым засохшим сучком, не имеющим никакой силы, если не станешь оберегать её от старости и смерти — тогда тебя ждёт в Лиссабоне обитая парчой молельня, жар благочестивых лобзаний, все почести кумирни, и сам я окружу тебя таким поклонением, что тебе не в чем будет завидовать богу, израненному твоими шипами… Отвечай же, чудовище!»
Чудовище не отвечало. Но в душу мою, словно какое-то дуновение, словно свежесть лесного ветерка; вдруг проникло предчувствие, что тётушка скоро умрёт и обратится в прах на дне своей могилы. Какими-то неведомыми токами это растение передало мне в кровь сладкий трепет веры в близкую смерть доны Патросинио; терновое дерево словно пообещало, что ни один из его отростков, переселившись в молельню, не воспрепятствует печёнке старой карги распухать и разлагаться. Мы заключили с ним здесь, в пустыне, тайный и молчаливый союз двух убийц.

Конечно, это не просто дерево! Именно такая ветка (может быть, девятая?) была некогда свита в виде венца руками центуриона из римского гарнизона в Иерусалиме и в день казни возложена с издёвкой на голову осуждённого плотника из Галилеи… Осуждённого за то, что проповедовал в мирных деревнях и в священных стенах храма, называя себя сыном Давидовым и сыном божьим, и громил древнюю религию, и древние установления, и древний порядок, и древние обычаи! И отросток этот стал святыней лишь потому, что касался нечёсаных кудрей мятежника; колючий венец вознесён над алтарями, украшает иконы, и при виде его умилённые толпы простираются ниц на мостовой.
В коллеже братьев Изидоро неопрятный падре Соарес, ковыряя во рту зубочисткой, рассказывал нам, что «в Иудее есть такое место, мальчики… (это самое место!) где растёт дерево, на которое, по свидетельству авторов, жутко смотреть…» Это самое дерево! Перед моим недостойным взором находилось трижды священное терновое дерево!

В непроницаемой гуще листвы щебетали славки, не боясь, что их спугнёт ужасный голос Иеговы… Вдали безупречной голубизной сияли Моавские горы, похожие на глыбу самоцвета. Светлое, молчаливое, высокое небо отдыхало от свирепой сумятицы, поднятой молитвами и причитаниями угрюмого народа, избранного богом. И там, где некогда неумолчно свистели крылья серафимов и развевались хламиды пророков, уносимых на небо, глаз с отрадой замечал лишь стаи голубей, изредка пролетавших в сторону яблоневых садов Энгадди.
Вспомнив тётушкины наставления, я разделся и окунулся в излюбленные Крестителем воды. Поначалу, охваченный набожным умилением, я ступал по песку с трепетом, словно под ногами моими был ковёр главного алтаря; молитвенно сложив руки, я стоял нагишом в воде, тихо струившейся вокруг моих колен, думал о пророке и Крестителе Иоанне и бормотал «Отче наш». Потом, развеселившись, насладился сполна этим буколическим купаньем в лесу. Поте бросил мне мочалку, и я долго мылился в священных водах, мурлыкая любимое фадо Аделии.

Трясясь рядом со мной в седле, эрудит Топсиус рассказывал, что некогда по всей Ханаанской равнине шумели города, белели среди виноградных плантаций дороги, оросительные каналы журчали вдоль оград. Женщины, воткнув в волосы букеты анемонов, с песнями давили виноград. Аромат садов был угодней небесам, чем ладанный дым; когда караваны вступали в долину со стороны Сегора, точно второй Египет открывался взорам путников и все говорили, что это поистине вертоград господень.
— Но в один прекрасный день, — добавил Топсиус с язвительной, полной сарказма улыбкой, — всевышний невзлюбил самого себя и уничтожил все.
— Но почему всё-таки, почему?
— Хандра, досада, кровожадность!..
Кони заржали, почуяв заклеймённые проклятьем воды, и вскоре они блеснули вдали, протянувшись до самых Моавских гор, — неподвижные, немые, пустынные под пустыней неба. О, угрюмая безысходность! Кто не поймёт, что на этом море тяготеет гнев господень, раз за столько веков тут не вырос ни один весёлый городок вроде Каскайса, не забелели вдоль берегов брезентовые тенты… Нет здесь ни лодочных состязаний, ни рыболовов, ни томных дам в пляжных туфлях, собирающих в песке ракушки, ни шумного курзала с газовыми фонарями и ансамблем скрипок, оживляющим берега в час, когда выступают первые звёзды… Всё тут мёртво, замуровано между двух чёрных кряжей, словно в каменных стенах склепа.

Я землевладелец и командор; следовательно, громы церкви пугают меня не больше, чем осенние листья, слетевшие мне на зонтик с засохшей ветки; к тому же церковь, взыскав положенную мзду за погребение наших костей, слагает с себя заботу о том, покоятся ли они после этого под сводом мраморного надгробия или же странствуют по свету, побрякивая в обёрточной бумаге. Но утверждения Топсиуса могут уронить меня в глазах либеральной буржуазии. А в наш, банкирско-семитический век именно вездесущая и всемогущая либеральная буржуазия распределяет все блага — от тёплого местечка в банке до звания командора ордена Непорочного зачатия. У меня есть дети, я не лишён честолюбия. Либеральная буржуазия любит, лелеет, охотно принимает в своё лоно дворянина, чьё имя подкреплено родовыми замками и поместьями: это драгоценное старое вино, которым можно облагородить винцо молодое и кислое; но она — и с полным основанием — ненавидит бакалавришку из дворян, который заносчиво расхаживает у неё под самым носом, кичась костями своих пращуров, как бы в насмешку над ней, либеральной буржуазией, не имеющей предков и не располагающей их костями.

Геркулес не спеша закурил трубку, велел официанту «прислать Ибрагима, проводника», выпрямился — тяжёлый, могучий; проходя мимо двери, он уронил зонтик Топсиуса, действительного члена Имперской академии исторических раскопок, светила учёной Германии, и проследовал мимо, не подняв зонта, не удостоив даже обратить вниз свой надменный взор.
— Каков грубиян! — кипятился я, бурля от негодования.
Мой учёный, трусливо пасовавший перед сильными мира сего, как и положено дисциплинированному немцу, сам поднял свой зонтик, обмахнул с него пыль и, уже трепеща, пролепетал, что, может быть, бородач какой-нибудь герцог.
— Какой ещё герцог! Не знаю никаких герцогов! Я — Рапозо из Алентежо… Я из него котлету сделаю!

Однажды вечером, уже в сумерки, я смежил глаза — и вдруг почувствовал, что мои ночные туфли ступают по твёрдой земле… Подо мной была скала; пахло розмарином. Я поднимался, как ни странно, на поросший кустарником холм, рядом со мной была Аделия, а потом из серого свёртка вышла моя светловолосая Мэри — свеженькая и чистая, даже не помяв маков на шляпке! Тут из-за скалы выступил голый исполин, чёрный как сажа и с рогами; глаза его горели красным огнём наподобие круглых фонарных стёкол. Бесконечно длинный хвост, шурша, извивался по земле, точно раздражённая змея, ползущая среди сухой листвы. Он увязался за нами самым бесцеремонным образом. Я сразу понял, что это дьявол, но ничуть не смутился и не испугался. Ненасытная Аделия искоса поглядывала на его могучую мускулатуру, а я с негодованием восклицал: «Ах, потаскушка, так ты и от дьявола не прочь!»

Но тут Алпедринья, хлопотавший у кровати, закричал в волнении:
— Сеньор! Опять грязное белье!
Среди смятых простынь он обнаружил длинную кружевную сорочку с шёлковыми лентами. Он встряхнул её — и по всей комнате разлился томительный аромат фиалок и любви… Ах! Это была ночная сорочка Мэри, ещё не остывшая от моих объятий!
— Она принадлежит сеньоре доне Мэри. Твоя рубашечка, милый ангел! — простонал я, пристёгивая подтяжки.
Моя модисточка, побледнев и дрожа от волнения, встала с кровати и внезапно (поэтическое доказательство любви!) свернула сорочку в комок и бросила мне с таким беззаветным порывом, точно внутри находилось её сердце.
— Дарю её тебе, Теодорико! Бери, Теодорико! В ней ещё дышит наша любовь! Возьми её и клади на ночь к себе в постель! Как будто это я… Нет, подожди, подожди, любимый! Я хочу надписать два слова… посвящение!
Она подбежала к столу: там валялись обрывки целомудренной бумаги, на которой я писал тётечке послания о моём безупречном житье в Александрии и о ночах, посвящённых думам о евангельских откровениях… Чувствуя, как две крупные слезы катятся по моей бороде, я метался по комнате с надушенной сорочкой в руках, ища, куда бы сунуть эту драгоценную реликвию любви. Чемодан был ужe заперт, холщовый мешок набит до отказа.
Топсиус, потеряв терпение, извлёк из кармана серебряные часы. Лакедемонец хрипел в дверях:
— Don Teodorico, es tarde, es muy tarde.
Но моя возлюбленная уже взмахнула бумажкой, где широкими, смелыми, щедрыми, как её любовь, буквами было начертано: «Моему Теодорико, моему могучему португальцу, на память о дивных часах, проведённых вместе!»
— О милая! Но куда я это дену? Нельзя же нести рубашку в руках, на виду у всех!
Алпедринья уже стоял на коленях и лихорадочно развязывал холщовый мешок. Но Марикокинья, в порыве любовного вдохновения, схватила лист обёрточной бумаги, подобрала с пола красную тесемку, и её ловкие руки в одну минуту превратили сорочку в аккуратный, удобный и изящный пакетик. Я с нежностью зажал его под мышкой.

Я тут же в комнате, полуодетый, с красными от слёз глазами, примостился на комоде и торопливо проглотил чашку кофе. Мой кожаный чемодан был уже заперт, перетянут ремнями и вынесен в коридор; Алпедринья поспешно засовывал грязное бельё в холщовую сумку. А Марикокинья, с заплаканными глазами, в хорошенькой шляпке с маками, горестно наблюдала, сидя на кровати, как исчезают в мешке фланелевые принадлежности, словно то были лоскутья её сердца.
— Сколько у тебя грязного белья, Теодорико!
Я пробормотал измученным голосом:
— С божьего благословения, я его везу стирать в Иерусалим!

Я так крепко сжал её в объятиях, будто желал поглотить всю без остатка; я шептал в её маленькое ухо, белевшее, как прозрачная раковина, слова, полные беспредельной нежности: я называл её «подушечкой», «душенькой». Затрепетав, она подняла опечаленные глаза на золотую небесную пыль.
— Сколько звёзд! Только бы море до завтра не разволновалось!
При мысли о зелёных гребнях волн, которые понесут меня в суровые евангельские края, далеко-далеко от моей Мэри, печаль сдавила мне грудь и стала неудержимо рваться из уст в мелодичных, жалобных, прерывистых стонах… Я запел! Над дремлющими террасами мусульманской Александрии полетел к звёздам мой тоскующий голос; перебирая пальцами вдоль бортов сюртука, где должны были бы дребезжать струны гитары, со слёзными «ах!», я пел прочувствованное фадо, полное чистейшей португальской печали:

Я смолк. Волнение душило меня. Эрудит Топсиус сейчас же осведомился, не принадлежат ли эти стихи перу Луиса Камоэнса. Со слезами в голосе я ответил, что стихи эти я слышал в Дафундо, у Калсиньяса.
Топсиус ушёл, чтобы занести в записную книжку имя великого поэта «Калсиньяса». Я запер балконную дверь, вышел на минутку в коридор, тайком перекрестился и, вернувшись в комнату, в последний раз нетерпеливо распустил шнуровку на лифе моей обольстительной подруги.

Так проходили часы — лёгкие, приятные, праздные, уснащённые поцелуями. Наконец наступил канун чёрного дня: нашего отъезда в Иерусалим.
— Сеньору следовало бы остаться в нашей славной Александрии и хорошенько отдохнуть, — говорил утром Алпедринья, начищая мои ботинки.
Ах! Если бы я мог! Но приказа тёти Патросинио не отменишь. Из любви к её золоту я должен был ехать в мрачный Иерусалим и преклонять колени перед жестколистыми масличными деревьями, перебирать чётки, простираться у холодных надгробий…
— Ты бывал в Иерусалиме, Алпедринья? — удручённо спросил я, натягивая кальсоны.
— Нет, сеньор, но я и так знаю… Это хуже, чем Брага!
— Тьфу!