Реликвия

— Ты говоришь, я гоню тебя? Нет. Подзорная труба и то, что ты называешь дном жизни, — дело твоих, а не моих рук. Я не творю твою жизнь — я только наблюдаю за нею и вершу кроткий суд… Без всякого вмешательства сверхъестественных сил, без всякого умысла с моей стороны ты можешь дойти до самого гнусного падения или вознестись к мирским высотам и стать, например, директором банка. Это зависит только от тебя, от твоих усилий и стойкости… Слушай дальше. Ты спрашивал только что, помню ли я твоё лицо. Теперь я спрашиваю тебя: помнишь ли ты мой голос? Ведь я вовсе не Иисус из Назарета и не другое божество, выдуманное людьми… Я древнее всех преходящих богов; они мною порождены, во мне живут, во мне преображаются, во мне растворяются: я вечно живу рядом с ними и над ними, создаю их и уничтожаю в непрестанном усилии сотворить совершенный образ, живущий во мне. Имя моё — Совесть. В эту минуту с тобой говорит твоя собственная совесть, отражённая воздухом, светом, принявшая в твоих глазах привычный облик бога: ведь ты, дурно воспитанный, не умеющий мыслить человек, только с ним и привык меня отождествлять… Встань, посмотри на меня — и этот образ сейчас же растает.
И правда! Едва я поднял глаза — всё исчезло.
Тогда я воздел руки, словно мне было божественное видение, и возопил:
— О господи мой, Иисусе Христе, сыне божий!.. — и тут же осёкся. Неземной голос ещё звучал в моей душе, напоминая о бесполезности лицемерия. Я вопросил свою совесть, вновь вернувшуюся в меня, и так как давно был убеждён, что Иисус не был сыном бога и смертной женщины из Галилеи (вроде, например, Геркулеса, сына Юпитера и смертной женщины из Арголиды), то я отогнал навсегда от своих уст, ставших отныне правдивыми, ненужное окончание ненужной молитвы.

Посмотри-ка на меня как следует! Или ты забыл, что много веков тому назад видел это лицо, эту бороду в мраморном атриуме, под навесом, где тебя судил римский претор? Конечно, ты забыл! Слишком велика дистанция между победоносным богом, вознесённым над алтарями, и провинциальным равви, связанным верёвкой!.. Так знай: в тот день месяца нисана, когда ты ещё никому не раздавал комфортабельных мест в раю; в тот день, когда ты ещё ни для кого не был источником богатства и власти; в тот день, когда и тётушка, и все, ныне простёртые у твоих ног, подняли бы тебя на смех вместе с храмовыми торгашами, фарисеями и чернью; в тот день, когда солдаты (ныне марширующие за тобой под звуки оркестра), когда судьи (ныне сажающие за решётку тех, кто отвергает тебя), когда богачи (ныне осыпающие золотом твои церкви), с их оружием, с их законами, с их кошелями, сошлись вместе, чтобы убить тебя как бунтовщика и врага собственности; в тот день, когда ты был всего лишь символом животворящего разума и деятельной доброты и потому считался опасным мятежником, — в тот день было в Иерусалиме одно сердце, которое трепетало за твою жизнь просто так, не из страха перед адом и без расчета на рай… Это было моё сердце! А теперь ты гонишь и губишь меня! За что?

Жустино вздохнул. Святая женщина оставила ему, бедняжка, на два конто ценных бумаг… в остальном же богатства Г. Годиньо разбросаны самым бестолковым и несправедливым образом. Дом на Кампо-де-Сант'Ана и сорок конто в бумагах жертвуются церкви Благодати божией; акции газовой компании, наиболее ценное серебро и дом на Линда-а-Пастора завещаны отцу Казимиро, который сам лежит при смерти. Падре Пиньейро получил дом на Арсенальной улице. Восхитительное поместье Мостейро с живописными воротами, на которых ещё не стёрся герб графов де Линдозо, государственные кредитные бумаги, мебель из дома на Кампо-де-Сант'Ана и золотой Христос достались падре Неграну. Три конто деньгами и часы оставлены доктору Маргариде. Висенсия получила постельное бельё, а я подзорную трубу.
— Чтобы смотреть через неё на всё, что уплыло, — философски заключил Жустино, хрустя пальцами.
Я ушёл к себе, в Соломенный переулок. Несколько часов подряд прошагал я по комнате в домашних туфлях, страстно мечтая надругаться над тётушкиным трупом: например, плюнуть в её синее лицо или проткнуть тростью зловонные внутренности… Я призывал на неё ярость стихий; я молил деревья не давать тени её надгробью, я молил ветры, чтобы они намели на её могилу мусор со всей земли; я взывал к сатане: «Возьми мою душу, но только задай перцу старухе!»; потом обращался к небу: «Господи, если у тебя есть рай, выгони её оттуда!»; я заранее готовился разбить камнями памятник, который ей поставят; я решил послать во все газеты сообщение о том, что тётя Патросинио находилась в гнусной связи с одним испанцем и каждый вечер, в очках и нижней юбке, бегала к нему на чердак.

— Ваши фокусы не пройдут, милостивый государь! — закричал он, и вены на его покрасневшем лбу надулись от гнева. — Вы испортили всю коммерцию! Рынок перенасыщен! Не идёт даже самый ходкий товар — пеленки младенца Христа! Ваша торговля подковами — просто срам! Чистый срам! Вчера капеллан, мой кузен, говорил: «Слишком много подков на такую маленькую страну!» Вы выпустили в продажу четырнадцать подков, милостивый государь! Это просто из рук вон! А известно ли вам, сколько вы распродали гвоздей, которыми Христос был прибит ко кресту? Да ещё с аттестатами! Семьдесят пять штук, милостивый государь!.. У меня нет слов… Семьдесят пять!
Он ушёл, яростно хлопнув дверью. Я был раздавлен. Но в этот же вечер мне посчастливилось встретить у Рябой Бенты Лоботряса и получить от него заказ на солидную партию реликвий. Лоботряс собирался жениться на девице Ногейра, дочери сеньоры Ногейра, богатой святоши и свиноторговки из Бежи. Ему хотелось «сделать подношеньице старой ханже, что-нибудь этакое… от гроба господня». Я устроил ему прехорошенький сундучок с реликвиями, присовокупив к ним семьдесят шестой гвоздь и украсив подарок засушенными галилейскими цветами. Лоботряс щедро меня вознаградил; на эти деньги я расплатился в «Золотой голубке» и предусмотрительно снял комнату в частном пансионе сеньора Питы, в Соломенном переулке.

Скрепя сердце я снизил цены. Потом поместил на страницах «Новостей» заманчивое объявление: «Сокровища святой земли продаются по сходной цене, справляться в табачной Рего»…
Вскоре дошло до того, что по утрам, надев сутану и спрятав бороду под шёлковым кашне, я собственной персоной осаждал у входа в церковь богомольных старух, предлагая им обрывки покрывала пресвятой девы Марии и ремешки от сандалий святого Петра, жарко шепча в накидки и мантильи: «Недорого, милая сеньора! Отдаю совсем по дешёвке… Замечательно помогает от насморка!»
Я уже задолжал в «Золотой голубке»; я уже старался прошмыгнуть по лестнице незаметно для хозяина, я уже лебезил перед слугой-испанцем и называл его не иначе как «Андрес, голубчик»… Оставалась лишь одна надежда: что вера снова укрепится! Всякое известие о готовящемся церковном празднестве радовало меня как признак подъёма религиозного духа в народе. Я люто возненавидел республиканцев и философов, подрывающих католицизм и, стало быть, сводящих на нет значение признанных им священных реликвий. Я писал статьи в «Нацию», в которых громил нечестие: «Если людям не дороги даже кости мучеников, откуда же быть процветанию в нашей стране?» В кафе у Монтаньи я стучал кулаком по столу: «Нам нужна вера, чёрт подери! Без веры и бифштекса не проглотишь!» В заведении у Рябой Бенты я грозился, что если девицы не станут носить ладанок и освящённых наплечников, то больше ноги моей у них не будет: я перейду к доне Аделаиде!

Я начал писать письма почтенным дамам, прихожанкам церкви Благодати божией, прилагая перечень реликвий с указанием цен. Я разослал также во все провинциальные церкви предложения приобрести останки мучеников. Я подносил рюмочки псаломщикам, чтобы они рекомендовали меня хворающим старухам: «Насчёт святых вещиц обращайтесь прямо к сеньору доктору Рапозо: ведь он только что из Иерусалима». Счастье мне сопутствовало. Я избрал специальностью иорданскую воду, я продавал её в цинковых пузырьках, залитых сургучом и скреплённых печатью с изображением сгорающего в пламени сердца: вода эта прекрасно шла для крестин, на омовение и в пищу. По Лиссабону потёк второй Иордан, более чистый и глубоководный, чем в Палестине, а истоки его восходили к одному из номеров «Золотой голубки». Я не был лишён воображения и вскоре пустил в оборот поэтичные и прибыльные новинки: именно я (и не без успеха) выпустил на рынок «черепки от кувшина, с которым дева Мария ходила по воду»; я же ввёл в национальный обиход «подкову осла, на котором святое семейство бежало в Египет». Когда Лино, в ночных туфлях, стучался ко мне в номер, где стога соломинок чередовались со штабелями обструганных святым Иосифом дощечек, я чуть-чуть приоткрывал дверь и шептал в щёлку:
— Реликвии кончились! Вышел весь запас!.. Зайдите на будущей неделе: я жду новой посылки из святой земли…
Вены на лбу догадливого посредника наливались кровью: его грабили среди бела дня.
Мои реликвии расходились быстро — ведь они были «от Рапозо, который только что вернулся из Иерусалима». Конкуренты не имели такого преимущества как недавнее паломничество в святую землю. Один я, Рапозо, побывал на этом обширном складе святынь. Один я умел воспроизводить на восковке, удостоверявшей подлинность реликвии, витиеватую подпись его святейшества сеньора иерусалимского патриарха!

— Пятнадцать тостанов за чистую иорданскую воду? Да вы что? Дёшево же здесь ценят Предтечу и Крестителя Иоанна! Пятнадцать тостанов… Да это просто кощунство!.. Или вы воображаете, милостивый государь, что вода из Иордана — всё равно что из арсенального канала? Ошибаетесь… Не далее как сегодня утром, вот здесь, у этой кровати, каноник из церкви святой Жусты давал за пузырёк три тысячи рейсов, и я не взял.
Он подбросил на жирной ладони бутылочку, еще раз её осмотрел, подсчитал в уме…
— Даю четыре тысячи рейсов.
— Что ж, ради нашего знакомства в «Голубке» — идет!
Сеньор Лино завернул иорданский флакончик в «Нацию» и вышел из номера, а я, Теодорико Рапозо, волею судеб и обстоятельств стал продавцом священных реликвий!
Целых два месяца я ими кормился, а также курил, платил за любовь, жил припеваючи в «Золотой голубке». Каждое утро сеньор Лино являлся в ночных туфлях ко мне в номер, выбирал черепок от кувшина девы Марии или соломинку из яслей, заворачивал их в «Нацию», выкладывал наличные и исчезал, насвистывая «De profundis».
Видимо, достойный человек перепродавал мои сокровища с немалым барышом: вскоре на его бархатном жилете заблестела толстая золотая цепочка.

И я с сокрушённым видом поведал, как мне пришлось вступиться за веру, за славное имя Рапозо и за честь Португалии, вследствие чего вышло неприятное столкновение с неким бородатым исполином-англичанином.
— Драка! — встрепенулся коварный падре Негран, ждавший только случая ослабить блеск святости, которым я ослеплял тётечку. — Драка в граде господнем! Возможно ли? Какое неуважение!
Стиснув зубы, я посмотрел прямо в глаза ехидному падре:
— Да, сударь! Небольшое столкновение! Но да будет вам известно, сам иерусалимский патриарх встал на мою сторону, он даже потрепал меня по плечу и сказал: «Ну что ж, Теодорико, поздравляю: ты держался молодцом». Что теперь скажете?
Отец Негран склонил голову; тонзура бледно голубела на его темени, как луна в годину чумного мора.
— Ну, если его святейшество действительно…
— Да, сударь! А теперь я объясню тётушке, из-за чего произошла драка! В соседнем номере жила англичанка, еретичка; стоило мне встать на молитву, как она начинала бренчать на рояле и петь разные фадо и глупые, безнравственные арии из «Синей Бороды». Вообразите, тётечка: человек стоит на коленях и с жаром молит: «О пречистая дева Мария до Патросинио, даруй моей благодетельнице-тётушке долгие годы жизни!» — а в это время за перегородкой гадкая вероотступница визжит:

Зовусь я Синей Бородой, оле-оле!
Быть вдовым — жребий мой, оле-оле!

Поневоле выйдешь из себя… И вот однажды вечером, потеряв терпение, я выбежал в коридор, стукнул кулаком в дверь и крикнул: «Сделайте милость, помолчите! Рядом с вами живёт христианин, который хочет молиться!»
— Ты был в своем праве, — заметил доктор Маргариде, — закон на твоей стороне.
— Патриарх держался того же мнения. Так вот, я, значит, накричал на англичанку через дверь и собирался тихо, спокойно уходить, как вдруг откуда ни возьмись явился её папаша, огромного роста бородач, с толстой палкой в руке… Я вёл себя очень тактично: скрестил руки и вежливо сказал ему, что не намерен затевать потасовку по соседству с гробом господним и что я желаю лишь одного: помолиться на ночь без помех. И знаете, что он ответил? Что ему начх… Неприлично повторить! Настоящее кощунство… И тогда, тётечка… В глазах у меня помутилось, я схватил его за шиворот и…
— Ты прибил его, сынок?
— Я из него лепёшку сделал!
Все одобрили мою непреклонность. Падре Пиньейро привёл выдержку из канонического устава, в которой подтверждается право веры побивать неверие. Жустино подпрыгнул от восторга, торжествуя победу над Джоном Буллем, уложенным наповал мощной лузитанской дланью. А я, взбодрившись от похвал, точно от звуков боевой трубы, вскочил со стула и кровожадно рычал:
— Я не потерплю безбожия! Сокрушу! Раздавлю! Насчёт религии я зверь!

— У меня всё начистоту, тётечка! Вот чемодан, который побывал в Иерусалиме. Вот он перед вами, он отперт, он распахнут перед всем миром: пусть все видят, что такое багаж истинно верующего человека! Недаром мой друг-немец, изучивший всё на свете, говорил: «Знай, Рапозо, мой безупречный друг: когда человек, путешествуя, совершает грех, впадает в разврат и бегает за юбками, то в чемодане у него всегда оказывается вещественное доказательство. Как его ни прячь, куда ни выбрасывай, всё равно что-нибудь забудешь и из чемодана запахнет грехом!» Так он говорил не раз; однажды даже в присутствии патриарха… И патриарх его одобрил. И вот я перед вами, а вот мой чемодан, он открыт. Можете его обыскивать, можете, если хотите, его обнюхать, я ничего не боюсь… Тут пахнет одной лишь святостью! Глядите, тётечка, глядите… Вот кальсоны, вот носки… Без них никак нельзя, нагишом ходить грех… Но всё остальное — совершенно прилично! Вот мои чётки, вот молитвенник, вот наплечники — всё самое лучшее, прямо от гроба господня…
— Там какие-то свёртки! — пророкотала старуха, уставив на чемодан костлявый палец.
Ликуя в душе, я развязал свертки. Это были два запечатанных флакончика с иорданской водой. Я с глубоким достоинством торжественно выпрямился перед сеньорой доной Патросинио, держа в каждой ладони по пузырьку святой воды… Очки её снова запотели; она покаянно облобызала флакончики; капелька слюны увлажнила и мои ногти. Затем, уже в дверях, она вздохнула, как бы признавая себя побеждённой:
— Ах, сынок, я вся так и дрожу… Сколько радости сразу!

Ах да, ведь я ещё не знаком с ним. Падре Негран живет близ Торреса. Он избегает поездок в Лиссабон, ибо не в силах выносить зрелище городского разврата… Только ради неё этот святой отшельник согласился покинуть своё уединение… Такой отзывчивый, такой чуткий человек… Ах, это идеал священника…
— Он так очистил меня перед богом, просто слов не найду!.. А сколько он молился, чтобы господь не оставил тебя без защиты, одного среди турок… Падре Негран не покидал меня в одиночестве! Каждый день он приходит ужинать… Только сегодня отказался. И какая деликатность: «Не хочу, говорит, милая сеньора, мешать сердечным излияниям». Согласись, приятно, когда человек умеет красиво выразить свои чувства… Ах, второго такого нет!.. Ты себе не представляешь, какой он приятный! На редкость!
Я, нахмурившись, стряхнул с сигареты пепел. С какой стати этот падре из Торреса, против всех тётушкиных обыкновений, ходит каждый день угощаться её жарким? Я решительно заявил:
— В Иерусалиме, тётечка, священники и даже патриархи обедают в гостях только по воскресеньям… Так оно приличнее.

— Мне следовало бы знать, что за святыня хранится в этом ларце, как её почитать, сколько поставить свечей…
Я ответил, отряхивая колени:
— Скоро вы всё узнаете, тётечка. Подобные святыни положено распаковывать вечером. Такова рекомендация патриарха иерусалимского… Вообще же советую уже сейчас зажечь четыре добавочные свечи: ведь даже доски, из которых сколочен ящик, священны.
Она безропотно зажгла ещё четыре свечи, с благоговением установила ларец на престоле, приложилась к его крышке долгим, звучным поцелуем, затем покрыла его богатейшей кружевной накидкой; я же двумя перстами издали, по-епископски, благословил шкатулку, начертав над нею в воздухе крест.
Она смотрела выжидательно, обратив на меня запотевшие от волнения очки.
— А теперь, сынок… что теперь?
— А теперь — обедать, тётечка! У меня живот подвело.

Кем был я доныне в доме сеньоры доны Патросинио? Бесправным менино Теодорико, который, несмотря на докторский диплом и чёрную бороду, не смел без тётиного позволения оседлать лошадь и поехать в Байшу подстричься. А теперь? Теперь я «наш знаменитый доктор Теодорико», пользующийся чуть ли не папским влиянием, с тех пор как соприкоснулся со святой евангельской землей. Кем был я на Шиадо, в глазах моих сограждан? Молодым Рапозитом, который ездит на лошади. А ныне? Ныне я известный Рапозо, совершивший, по примеру Шатобриана, поэтическое паломничество ко святым местам; знаменитый Рапозо, который ночевал в таких небывалых местах и столько раз целовал полногрудых черкешенок, что теперь имеет право часами разглагольствовать и в Географическом обществе, и в заведении Рябой Бенты…

— Бесстыдница! — закричал я вне себя. — Значит, с итальянцем! Небось влюблена?! Или тут только деловой интерес? Ну, говори, влюблена?
— По уши! — пробормотал Алпедринья и вздохнул на весь «Отель Иосафата». При этом вздохе, полном скорби и ревности, страшное подозрение мелькнуло как молния в моей душе.
— Алпедринья, ты вздыхаешь? Что это значит, Алпедринья?
Он так горестно поник головой, что неумело повязанный тюрбан свалился на пол. Несчастный не успел его поднять, как я с бешенством вцепился в его размякшую руку.
— Ну-ка выкладывай всё начистоту! Марикока… ну! Ты тоже с ней путался?
Моё бородатое лицо горело… Но и Алпедринья был южанином, уроженцем наших хвастливых краёв, родины суетности и виноделия! Тщеславие победило в нём страх, и он сказал, выкатив глаза:
— Да, я тоже!
В порыве досады и гнева я с силой отшвырнул его руку. Он тоже! Она с ним! О, наша грязная, грешная земля! Что такое весь мир, как не комок гнили, вертящийся в небесах и воображающий себя звездой!
— Отвечай, Алпедринья: она и тебе подарила рубашку?
— Мне — ночную кофточку!
Ему — ночную кофточку. Держась за бока, я долго и горько смеялся.
— И что ж… Может быть, она и тебя называла «своим могучим португальцем»?
— Я служил у турок, и меня она называла «своим милым мавританцем».
Ещё немного — и я бы бросился ничком на диван, я растерзал бы его ногтями, хохоча в пароксизме презрения…
Но в комнату вбежал Топсиус, за ним улыбчивый Поте: из Смирны пришёл пакетбот, который сегодня же вечером отчаливает в Египет, и это — наш старый знакомец «Кайман»!
— И отлично! — заорал я, топая ногами по кирпичному полу. — Очень хорошо! Я по горло сыт вашим Востоком! Тьфу! Ничего тут нет, кроме жарищи, предательства, страшных видений да пинков в зад! К чёрту! Надоело!

Что же я предприму, когда останусь один в своём доме на Санта Ана, а старую каргу, облачённую в одежды невесты Христовой, унесут прочь? Совершу дело высочайшей справедливости: побегу в молельню, задую все лампады, обломаю цветы, обреку святых на мрак и запустение. Да! Всё нутро Рапозо, всё моё либеральное нутро, требовало возмездия за то, что столько раз я, точно какой-нибудь невежественный послушник, простирался ниц перед этими размалёванными фигурами, за то, что, словно легковерный раб, выпрашивал по Часослову их защиты! Я угождал святым, чтобы угодить тётке. Но теперь — о несравненная радость! — она гниёт в гробу; в её глазах, на которые ни разу не набежала слеза сострадания, копошатся жадные черви; из-под расползшихся губ улыбается оскал старых, испорченных зубов, при жизни не знавших улыбки… А деньги Г. Годиньо наконец-то перешли ко мне! Я избавился от старой карги, и её святым не приходится ждать от меня ни молитв, ни роз! А потом, исполнив философический акт правосудия, я полечу в Париж к хорошеньким женщинам!

В цветущей изгороди среди веток жимолости запела птичка; но надежда пела ещё веселей в моём сердце! Вот тётушка слегла, с чёрной повязкой на лбу; руки её тревожно бегают по смятым, влажным от пота простыням, тело судорожно корчится в страхе перед лукавым. Сейчас она преставится, окочурится. В тёплый майский день, окоченевшую и уже начавшую попахивать, её положат в крепкий надёжный гроб… и в сопровождении целой вереницы экипажей дона Патросинио отправится к червям, в могилу. Потом в парчовом зале будет взломана печать на её завещании; я велю приготовить для нотариуса Жустино пирожные и портвейн, а сам, облёкшись в траур, бессильно опираясь на мраморный стол, буду прятать за скомканным платком неприлично сияющее лицо — и вот под шуршание гербовой бумаги зазвенят, заблестят, покатятся, зашелестят, точно зерно тучного урожая, полетят, полетят мне в руки золотые монеты, оставленные Г. Годиньо! О, восторг!

— Теодорико, ночь кончается. Мы покидаем Иерусалим. Наша экскурсия в прошлое окончена. Заложены основы христианского предания; древнему миру пришёл конец!
Я удивлённо, со страхом взглянул на учёного-историка. Волосы его вдохновенно развевались. Слова, едва слышно слетавшие с тонких губ, обрушивались на меня огромной, невыносимой тяжестью.
— Завтра утром, когда окончится суббота, галилейские жёны вернутся к гробнице Иосифа из Аримафеи, где они оставили погребённого Иисуса. Могила открыта! Могила пуста! «Он исчез! Его нет здесь!» — возопят они. И тогда по всему Иерусалиму прозвенит крик Марии из Магдалы, полный веры и страсти: «Христос воскрес из мертвых! Христос воскрес из мертвых!» Так любовь женщины изменит облик мира и подарит человечеству новую религию!

Прежде чем углубиться в грязную улицу, извивавшуюся под тенью ветхих плетёных навесов, я ещё раз обернулся и окинул храм последним взглядом: теперь мне была видна лишь гранитная стена с бастионами — угрюмая, неприступная… И эта заносчивая вера в собственную несокрушимость, эта надменная мощь наполнили гневом мое сердце.
На холме смерти, где распинают рабов, умирает на кресте несравненный Галилеянин, лучший друг человечества, и с ним навеки умолкает чистый голос любви и выспренней жизни духа, а храм, который послал его на смерть, этот нечестивый храм с окровавленными алтарями, с лихоимством в портиках, с назойливой лестью каждения, оглушающий мычаньем скота и трескотнёй словопрений, стоит, как прежде, и торжествует победу! И, стиснув зубы, я погрозил кулаком твердыне Иеговы и прошептал:
— Сгинь!

Елеазар из Силома шёл рядом со мной. Учтиво и обходительно он расспрашивал, из каких краёв я прибыл и благополучен ли был мой путь.
Я уклончиво промямлил:
— М-м-м… Мы из Иерихона.
— Хорош ли там сбор бальзама?
— Сбор прекрасный! — заявил я авторитетно. — Хвала предвечному, в этом благостном году мы богаты бальзамом.
По-видимому, он этому обрадовался и рассказал, что он — один из храмовых врачей; священники и жертвователи постоянно страдают от желудочных расстройств, потому что, вспотев, ходят босиком по холодным плитам.
— И поэтому, — заметил он, и весёлая искорка мелькнула в его глазах, — народ Сиона зовет нас «брюховедами».
Я расхохотался, радуясь шутке, потихоньку отпущенной в торжественной обители всевышнего… Потом, вспомнив о желудочном расстройстве, постигшем меня в Иерихоне от чрезмерного увлечения чудесными, но коварными сирийскими дынями, я спросил у весёлого доктора, рекомендует ли он в таковых случаях висмут.
Учёный муж покачал своим пузатым клобуком и, подняв палец, открыл мне следующий бесподобный рецепт:
— Возьми александрийской смолы, садового шафрану, чёрного эммаусского вина и одну персидскую луковицу, смешай, провари, остуди в серебряном сосуде, встань на перекрёстке, дождись восхода солнца…

Под мраморными колоннами расположились на высоких табуретах учителя Закона; рядом стояли серебряные подносы для пожертвований. А вокруг, прямо на полу, с сандалиями через плечо, сидели ученики — от безбородых мальчишек до дряхлых старцев — и сонно раскачивались, бормоча священные изречения; на коленях у них лежали куски сафьяна, испещрённые красными письменами. Там и сям, в кружке увлечённых слушателей, два начётчика с пылающими щеками спорили о щекотливых вопросах вероучения: «Можно ли есть яйцо, снесённое в субботний день?» Или: «С какого позвонка начинается воскресение из мёртвых?» Философ Топсиус только ухмылялся, прикрываясь полой плаща; но меня дрожь пробирала, когда эти фанатики с изнурёнными бородатыми лицами грозили друг другу кулаками и кричали: «Рака!», «Рака!» — и даже лихорадочно шарили у себя за пазухой, как бы ища спрятанное оружие.

Но — странная причуда изменчивой души человеческой! — я не испытал ни восторга, ни ужаса. Из памяти моей внезапно улетучились долгие, хлопотливые века истории и религии. Мне даже в голову не пришло, что этот худой загорелый человек — искупитель человеческого рода… Я непонятным образом перенёсся в глубь времён. Я перестал быть христианином и бакалавром юриспруденции по имени Теодорико Рапозо; прежняя личность пропала, соскользнула с меня, словно плащ, во время торопливого бега из дома Гамалиила. Древность проникла в моё нутро и сделала меня другим человеком; я сам был древним, я стал Теодорихом-лузитанцем, который прибыл сюда на галере со скалистых берегов Великого Мыса и теперь странствует по землям, платящим дань императору Тиберию. А тот человек вовсе не Иисус, не Христос, не мессия, а просто молодой плотник из Галилеи, который ушёл из своей зелёной деревни, задавшись великой мечтой — преобразить землю и обновить небеса; и на первом же перекрёстке храмовый стражник связал ему руки и доставил к претору в присутственный день вместе с разбойником, грабившим на Сихемской дороге, и убийцей, который пырнул кого-то ножом во время потасовки в Эммафе…