Шум и ярость. Свет в августе. Осквернитель праха

"Шум и ярость" выдающаяся, но очень тяжеля вещь. Тяжелая для восприятия, для понимания. Никому не советовала бы ее читать в оригинале даже тем, кто полностью уверен в своих силах. Я только что закончила чтение, занявшее у меня три дня и могу сказать, что я просто опустошена. Голова отказывается работать. И, если даже читавшие на русском говорят, что книга сложна для восприятия, то что можно сказать о чтении в оригинале? В общем, я предупредила, лучше не рисковать! Но, тем не менее, несмотря на все сложности, книга мне очень понравилась. Я не представляю, как такое можно написать.

Книга написана в четырех разных стилях. Начинается повествование с наблюдений Бенджи, дауна. Короткие предложения, подмеченные мелочи, из которых не собирается никакой картинки, тут и там разбросанные фразы, мелькающие лица, все это похоже на калейдоскоп, который никак не может сложится в цельный образ. Общее ощущение полной потерянности. Что я вообще читаю? Вторая часть - это настоящий поток сознания, я подчеркиваю слово настоящий. То, что я читала у других модернистов не идет ни в какое сравнение. Фолкнер так умело использует знаки препинания и временами их полное отсутствие, что создается полное впечатление, будто на тебя обрушился водоворот, поток мыслей без логики и направления. Прошлое, настоящее смешаны так, что и не разорвать, одни сюжеты, другие, бессвязные мысли Квентин - самая тяжелая часть произведения для восприятия. Ловишь мысль, а она ускользает из рук, как угорь. Перечитываешь строчки, но потом вновь теряешь суть. И ведь действительно иногда мысли так бегут, что уловить их смысл может только тот, кому эти мысли принадлежат, да и он не всегда в состоянии это сделать. В третьей же части повествование становится традиционным - оно ведется от первого лица, от лица Джейсона. Наконец-то постепенно начинает приоткрываться завеса тайны, туман, шум мыслей отступают, и читатель погружается в трагедию семьи одного из южных штатов США. И только в четвертой части слышен голос автора, а повествование ведется с точки зрения чернокожей Дилси, верной и преданной прислуги семьи, которая изо всех своих сил пытается склеить то, что склеить уже невозможно. Самая печальная часть книги, некое подведение итогов.

Сюжет собирается из осколков событий, потока и шума воспоминаний, холодных, расчетливых мыслей, печальных наблюдений... Такова жизнь, показанная глазами четырех членов семьи. Как порой различается одни и те же события глазами разных людей даже несмотря на то, что они самые близкие родственники, "кровь и плоть", но как различны их судьбы, страдания, мысли и мнения... и ярость, злость на то, что все произошло именно так. Злость на недалекость матери, безразличие и расчетливость Джейсона, ошибки Кэдди, непонятость Бенджи. Такова жизнь, и Фолкнер собирает ее будто паззл в одно большое полотно судьбы.

«В мире много сил великих,
Но сильнее человека
Нет в природе ничего».
Софокл

Главный роман Фолкнера «Шум и ярость» получил признание не сразу, и если сейчас нет сомнений, что это - одно из величайших произведений XX века, то после публикации в 1929 году роман долгое время оставался незамеченным и непонятым, и только после успеха «Святилища» обратил на себя внимание сначала критиков, а затем постепенно и читателей. Ни на что не похожий роман считается, и многие, наверное, согласятся, одним из самых сложных для восприятия и понимания произведений в мировой литературе. Как ранний пример литературы абсурда, «Шум и ярость» и ценится критиками в первую очередь за технику написания, как великолепный образец потока сознания, идея книги становится вторичной, хотя стиль, язык романа лишь выстраивается вокруг придуманной истории, они средство, а не цель.

В 1949 году в нобелевской речи Фолкнер произнесёт слова, которые станут ключевыми для понимания идейного содержания всего его творчества: «Я верю в то, что человек не только выстоит - он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению». И читатели будут удивлены, неужели именно эту мысль писатель выразил в романе «Шум и ярость»? «Да, это именно то, о чем я писал во всех своих книгах и что мне так и не удалось выразить. Я согласен с вами, не удалось, но я всё время пытался сказать, что человек выстоит, выдержит…» А может быть, всё-таки удалось?

Для тех happy-few, кто и так чувствует веру в человека, и не только в «Шуме и ярости», а во всех без исключения книгах Фолкнера, дальнейшее объяснение будет только доказательством очевидного, но нередко читатели (и какие!) видят в романах Фолкнера исключительно страдания, жестокость, инцест, падших женщин и «прочие мерзости». Другими словами - крушение мира и абсолютную безнадежность (такое же видение характерно и для творчества Достоевского, очень близкого Фолкнеру писателя: «бесконечное копание в душах людей с префрейдовскими комплексами и упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства»). Наверное, самой распространённой «точкой» восприятия романа является рассмотрение его через призму того самого монолога Макбета о бессмысленности жизни – ну кто из читавших «Шум и ярость» не знает о происхождении названия? (Здесь не лишним будет напомнить, что первоначально роман назывался «Сумерки). Даже Жан-Поль Сартр при всей проницательности и умении читать между строк делает следующий вывод о «Шуме и ярости»: «Фолкнер использует свое необычайное искусство, чтобы описать мир, умирающий от старости, а нас - задыхающимися и испускающими дух. Я люблю его искусство, но я не верю в его метафизику. Запретное будущее - это всё-таки будущее».

Почему «Шум и ярость» воспринимается как «мир без будущего»? Конечно, сюжет романа, в сущности, представляет собой историю падения одной семьи, показанную даже не в свой кульминационной момент (1910-1912 годы присутствуют ретроспективно), а в момент конечного разрушения. История действительно безнадёжная, поскольку ничем «хорошим» книга не оканчивается, надежд на будущие поколения, способные восстановить славу предков, автор не оставляет. (Фолкнер в одном из интервью лаконично определил причину гибели семейства Компсонов: «они живут в 1860-ых»). Но всё сказанное будет справедливо, только если рассматривать «Шум и ярость» исключительно как рассказ о Компсонах, не замечая общечеловеческую историю, которая не просто присутствует в романе, а является её лейтмотивом.

Сама по себе история семьи рассказана уже в первой части, не стоило и писать остальные, а лишь предоставить критикам и исследователям время на создание необходимого комментария. Но продолжения нужны были Фолкнеру не только для того, чтобы показать те же события глазами других героев, а чтобы выявить в этих событиях общечеловеческое, «главную суть», ту самую, о которой сказано в нобелевской речи. Человек выстоит. И есть три доказательства существования веры в Человека в романе.

1. Бенджи
Вероятно, первое «доказательство» покажется сентиментальным и несколько надуманным, но человек выстоит, потому что... Бенджи не в Джексоне. Конечно, он там окажется как только не станет матери, но пока – нет. И пусть причина тому лицемерное «что скажут люди». Не знаю насколько оправдано сопоставление Бенджи с Христом – ему тоже 33 года, он страдает от насмешек и несправедливого обращения, интуитивно чувствует людей, обладает «чутьём», когда кто-то сходит с «правильного пути», у него библейское имя, библейское же и основное время действия романа - Великая пятница, суббота и Пасхальное воскресенье. Но то, что отношение окружающих к Бенджи - вроде теста на человечность, это так.

2. Дилси
Легко можно объяснить (особенно после появления психоанализа) судьбу Кэдди, Квентина, Джейсона и Квентины с точки зрения тех условий, в которых они выросли. Но для Фолкнера никогда внешние обстоятельства – среда, наследственность, несчастливое детство и т.д. - не могли служить оправданием человеческому поступку, для него не существует зла поневоле. Судьба Дилси не менее трудная, чем судьбы компсоновских детей, но несмотря на несправедливость, тяжёлый и неблагодарный труд, капризы хозяйки, что-то заставляет Дилси продолжать служить семье, быть доброй, отзывчивой, готовой на жертвенность и самоотречение. Дилси, безусловно, тот человек, что побеждает.

(У Розанова есть короткая заметка о генерал-адъютанте Александра II Александре Михайловиче Рылееве, который «какая бы ни была погода, каждый день шёл пешком утром и молился у гробницы императора. Он был обыкновенный человек, — и даже имел француженку из балета, с которой прожил всю жизнь. Что же его заставляло ходить? кто заставлял? … Явно — это привязанность, память, благодарность. Отнесем 1/2 к благородству ходившего: но 1/2 относится явно к Государю». Так и здесь, несмотря на крах семьи Компсонов, есть в них, в истории рода и в самих его представителях что-то действительно аристократическое, что-то достойное служения, веры, памяти. И Дилси это чувствует).

3. Джейсон
Фолкнер, как и Достоевский, снова напрашивается эта параллель, утверждал свой положительный идеал через описание отрицательного. И пока читатели, даже один-единственный читатель чувствует, где в романе зло, и где добро – человек выстоит. Вера в человека даже не в образе Джейсона, как «не человека вообще», она в читательском восприятии, способности сострадать и видеть зло.

Главная сила и мощь Фолкнера заключается именно в том, что при всём трагическом мировосприятии, ощущении несправедливости мироустройства и бессмысленности жизни («Успокойся, успокойся, душа! Это ненадолго. Давай потерпим – пусть неправедность творится у нас на глазах»), при отсутствии наивного чувства в «светлое будущее», он тем не менее верит в Человека.

П.С. В «Дневнике писателя» у Достоевского есть небольшое эссе «Приговор», убедительно доказывающее логичность самоубийства. Мораль эссе проста: человеческая жизнь не имеет смысла, если не существует «высшего слова, высшей мысли». Является ли этим словом только слово религиозное, как у Дилси? Не знаю. Возможно, это слово – сама Жизнь, способность человека продолжать жить, зная о смерти, зная о бессмысленности и бесцельности человеческого существования, неискоренимости зла и случайности всего сущего. Продолжать жить, не в этом ли главная сила Человека?

Произведение Фолкнера поражает своей масштабностью и тяжеловеностью. Это моё второе знакомство с автором, первое произведение, которое я прочитала, было Уильям Фолкнер - Свет в августе - оно оставило глубокую рану в моей душе.

Здесь, хоть в итоге я и поняла весь замысел или, по-крайней мере надеюсь, что поняла, оно не так оглушило меня , потому что продираясь, а я действительно продиралась сквозь очень запутанное начало...Речи больного члена семьи... Я была меньше впечатлена итогом.

Хотя мне понравилось, и как всегда слог автора, его язык заставляет замирать, заставляет думать о серьезном, при том, что описывается простая обычная семья. Проблемы, беды одного члена семьи тянут за собой или по-крайней мере влияют на жизнь другого меняют судьбу третьего... Это так буднично, но автор описывает это так трагично, так глубинно, как будто произошло страшное непоправимое вселенское горе... Я не так восхищена, но безсомненно, что автор вызывает у меня дрожь... И хочу настроиться и на следующую книгу автора...

Чем больше читаю Фолкнера, тем сильнее убеждаюсь, что для меня он - лучший американский классик.
Он рассказывает свои истории множеством голосов разных людей, которых возможно никогда не было, но которые живут в этом странном трудном мире американского юга маленьких городков. И каждый герой имеет свой голос, будто поёт свою песню. Возможно, многое из их песен потеряно при переводе: акценты, словечки, но всё равно чувствуется. А автор выступает как дирижёр этого хора голосов, когда предоставляет в нудный момент время очередному солисту. И между тем, это всё одна и та же история, одна и та же песня человека, рождённого чтобы жить в том мире, который ему достался. И суметь или не суметь сделать за свою жизнь как можно меньше зла, вопреки всему.
"Свет в августе" песня нижней части общества белых. Выделяются песни Лины Гроув, которая с открытым сердцем идёт по пыльным дорогам, и встречает на пути людей, которые помогают ей в её пути и которая любит своего ребёнка несмотря на грехи его отца и туманность его происхождения. И песни Джо Кристмаса, который с рождения носит печать неизвестности своего происхождения, которое становится его проклятием, когда дед не смог принять факт его рождения, и все люди, которые встречались на пути ему, находили в нем что-то чтобы ненавидеть. Он чужой и миру белых, и миру чёрных, и не понятно почему мир созданный для любви стал миром ненависти. Ну, понятно разуму, но сердцем принять это невозможно.
И невозможность принять этот мир, уводит некоторых героев в свою смерть: в простую работу, в одиночество.
Самым неприятным для меня героем был приёмный отец Джо Кристмаса - религиозный фанатик, Макихерн. Этот протестантизм и нелюдимость, одиночество рождают такие извращённые формы веры, которые уродуют людей, и детей, которых пор чают им с благими намерениями.
Самым страшным Перси Гримм, убежденный в превосходстве белого американца над всеми остальными людьми, и готовый растоптать в прах любого, который не поддерживает его ярую убежденность.
Самым непонятным оказался Хайтауэр, человек из высокой башни, который искал спасения в спасении мира и потерял собственную жену, стал искать покоя, а нашёл смерть при жизни. И только рождение неизвестного ребёнка смогла пробудить его к жизни, воскреснуть.
Из-за того, что откажется герое написано по-своему, порой некоторых трудно понять, они говорят путано, перескакивают с одного на другое, но такой способ повествования делает книгу живой, и очень интересной.

Мой излюбленный способ знакомства с новыми авторами - с нуля, никогда им не пренебрегаю, если есть шанс. С Фолкнером именно такой случай и произошел.
Разумеется, много раз слышала его фамилию, но без каких-либо описательных прилагательных кроме "хороший", и вот, благодаря лайвлибу и игре "Игра в классики" эта книга оказалась у меня в руках.

Начала читать, и разумеется, ничегошеньки не поняла: все текст текст текст, только начинаешь вьезжать, как сразу все резко меняется. Только осознаешь, что Бенджи 33, как его сразу давай носить на руках. Странности.

Кому сколько лет? Кто все эти люди? что происходит? Непонятно.

Все пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессия и само принятие прошли за четверть книги, после чего решение о деффективности моего мозга было принято единогласно, и книгу решено было бросить, прочитав сюжет на википедии.

И были две строчечки википедии, которые заставили прозреть глаза слепца и полюбить эту книгу окончательно и безповоротно раз и навсегда. Эти две строчечки (цитаты давать не буду, смысл: расслабьтесь и получайте удовольствие, все так и должно быть), кажется, намеренно не помещены нигде в книге, чтобы фильтровать таких слабаков как я. И правильно.

О книге:

Насколько же она прекрасна, необыкновенна! Вот бы стать Фолкнером, чтобы иметь такой идеальный "поток сознания", как у него. Конечно же, что бы там ни говорили, самая великолепная часть - это часть первая, часть Бенджи. Какие у него необычные, потусторонние описания всего происходящего! Как хорошо читать ее еще раз после того, как уже закончишь книгу, и разгадывать, разгадывать...

Как гениально построено произведение, ведь это же настолько хорошо, когда ты особенно не понимаешь ни части Бенджи ни части Квентина, но потом сводишь концы с концами в последующих двух частях.

И как было бы плохо наоборот.

И хочется читать еще и еще и еще и расшифровывать и расшифровывать...

Резюме:
Сравнила бы Шум и Ярость Фолкнера с произведениями художников-импрессионистов: чтобы увидеть красоту, нужно знать, как смотреть.

Это и роман, и в самом прямом смысле слова пазл. Ты вроде держишь двумя руками книгу, листаешь ее, пробегаешь глазами по строчкам, пытаешься вникнуть, а вроде и сидишь на полу, а вокруг валяются 500 перемешанных кусочков неба, которые ты никак не в силах соединить.

Было очень непросто читать. Сначала ты не понимаешь ровным счетом ничего, потому что текст представляет собой поток сознания . Нет. Текст представляет собой поток сознания умственно отсталого парня. И нет, еще не все. Поток сознания умственно отсталого парня со скачками во времени, которых очень много и в которых быстро запутываешься. Я прям видела Фолкнера а-ля злого гения, потирающего руки и предвкушающего мучения читателей. Потом с каждой частью становится чуть проще, но все равно голова идет кругом от напряжения. Осилив эту сложную форму, получаешь награду - удивительную историю, которая останется в памяти на всю жизнь. В этом и талант писателя - проникнуть в голову, в жизнь и мысли отсталого в развитии парня, депрессивного студента, озлобленного на весь мир мужчины и пожилой служанки-негритянки. И ты прям видишь и чувствуешь этих людей, как будто знаешь их всю жизнь.

Тяжело представить человека, который будет наслаждаться читая хронику этой погрязшей в пороках и недостатках семьи. В кого не тыкни, невозможно определиться, кто тебе более всех неприятен. Всеобщее непонимание и нежелание понять, все такие разные и неподходящие друг другу, сложно представить, что они действительно родственники, а не по ошибке оказавшийся в одном доме набор личностей. Попытайся художник изобразить их на картине - получилась бы абстракция.

Равнодушная постоянно недомогающая мать и пьющий отец. Родители практически предоставили детей самим себе, вот они и росли как сорняки, и жизнь познавали как могли. Ни у кого не хватило внимательности увидеть и понять, что происходит с Кэдди и Квентином, добрых слов и поддержки для Джейсона, сил и терпения для Бенджи. На ум приходят много подобных историй. И "Сто лет одиночества", и "Цементный сад", и "Грозовой перевал"... Как будто мало мне было вспышек памяти героев, я еще и в своих заплутала.

Будденброки, Буэндия, Компсоны... Сколько еще семей падут под тяжестью своих грехов?

Первоначально название романа было "Тёмный дом", с раскрытием характера священника Хайтауэра и Лины Гроув. Черновики романа наглядно свидетельствуют о долгом колебании Фолкнера: кого же сопоставить Лине? В ней он прорисовал трогательную и по-детски доверчивую натуру. Она - воплощение гармонии, Хайтауэр - зависимый до одержимости прошлым не только Йокнапатофы, но и американского юга в целом. Есть ещё Джо Кристмас - человек, который не знает и не может узнать, кто он есть... Пожалуй, самый подходящий образ, как нельзя лучше оттеняющий Лину Гроув.

Итак, в романе два главных героя, два жизненных пути.
Лина, забеременевшая и брошенная крестьянская девушка, которая выходит на поиски отца своего ребёнка с искренней верой, что он к ней вернётся. В ней настолько сильно светлое начало, что чуть ли не в каждом человеке ей видится только добро.
Джо Кристмас (очень говорящее имя!) - тёмный образ Рока, воплощение неотвратимого одиночества и отчуждения. Для него мир и есть Ад. Никто не достоин любви и доверия, потому что у каждого, кто проходит мимо обязательно за пазухой камень - вот кредо Джо.
Рождённый от белой и негра, он чужой и тем и другим. Для белых он ниггер - антиобщественный элемент, несмотря на светлую кожу. Главное кровь! В его венах течёт чёрное проклятие Господа Всевышнего, бич, преследующий его ещё до рождения. Для чернокожих же он просто чужой, изгой.

О метаниях бунтующего человека написано немало, но так, как умеет Фолкнер не может никто. Его слово не описывает боль и страдания - оно причиняет их читающему. Оно выводит читателя из зоны комфорта, окунает лицом в среду, где нечем дышать, держит так и не допускает никаких лишних движений, только взгляд расширенных зрачков, в упор смотрящий на исковерканную жизнь белого негритянского ублюдка, ожесточённого до исступления, вынужденного нести крест униженного и оскорблённого (да-да, американский Достоевский).

Читатель слышит неистовый, полный тоски и горечи вопль человека, осознающего свою трагедию: его белые предки захлёбываются в ими же пролитой крови его чёрных предков. Знать это и пытаться жить с этим... Джо Кристмас бессилен, но он уверен в одном - на каждого новорожденного белого ребёнка падает чёрная тень креста, на котором он однажды будет распят.

Жирные параллели от происходящего тогда к тому, что происходит сегодня.
Не хочется развивать эту тему. Куда катится мир...

Дальше...

Название романа Фолкнер объясняет так:
"В середине августа в Миссисипи бывает несколько прохладных дней, когда внезапно возникает предощущение осени и свет как-то особенно сверкает и искрится, будто приходит не из сегодня, а из глубин времён. В нём видятся фавны, сатиры, боги - из Древней Греции, откуда-то с Олимпа... Может быть, это связано с Линой Гроув, ибо в ней есть нечто от язычества - приятие всего сущего, желание иметь ребёнка...Вот и всё, что означает это название - просто отблеск света, более старого, чем наш".

...Вот в этом весь Фолкнер!

Я читала книгу в переводе Ирины Гуровой. Роман предваряет вступительное слово переводчика. Мне хочется отметить то, насколько ценным для меня оказалось это послание. Кроме пояснения, почему название корректнее переводить, как «Звук и ярость», а не «Шум и ярость, Гурова транслирует свою личную позицию к миссии переводчика. Меня очень тронуло ее трепетное отношение к авторскому слову, стремление сохранить неповторимость фолкнеровского стиля. А еще она очень хорошо подготавливает читателя к восприятию этого непростого произведения и мотивирует дойти в этом непростом деле до последней точки. Думаю, во многом благодаря этим нескольким страницам, я смогла собрать зеркальные осколки сюжета в нечто близкое к целостной картине. Не уверена, что в полной мере смогла понять и раскрыть глубину авторского замысла. Поэтому хорошо, что я заранее была готова к тому, что в случае этой книги, одного прочтения не достаточно.

Что мне понравилось? Меня покорил язык – очень выразительный, играющий стилями, тропами, наполненный неповторимыми зрительными, аудиальными, обонятельными образами. Это действительно неповторимо. Читаешь и просто замираешь от того, насколько здорово написано. Приведу пару цитат для примера. Но фишка в том, что весь текст такой – прекрасно-залипательный, где практически каждой фразой и каждым оборотом можно долго-долго любоваться.

Второй момент, который меня восхитил – то, как передано мировосприятие разных по интеллектуальному развитию и жизненным установкам людей. Каждая часть романа – локус восприятия разных персонажей, направленный на события, вплетенные в сюжет. В зависимости от героя меняется динамика и ритм текста, стиль, словарь, даже пунктуация. В итоге все это вместе буквально дает нам возможность видеть и чувствовать мир, а также ощущать эмоции как человек, лишенный речи и связных мыслей, или как человек на грани отчаяния, или как циник, ненавидящий всех и вся.

Что вызвало отрицательные эмоции? Постоянные сомнения в правильности интерпретации прочитанного. Текст построен так, что резкость изображения и связность повышаются очень постепенно – буквально от отдельных ощущений и фрагментов реальности в первой части. До ключей к пониманию сюжета в дополнениях и приложениях. Особенно порадовала хронология эпизодов – она меня практически сломала.

И, чисто психологически, ох уж этот декаданс. Мне тяжело читать настолько депрессивные вещи. А если учесть, что для полноты проникновения надо бы прочитать все еще разок, то становится совсем тоскливо. Но мне теперь интересно, какое впечатление производит этот текст в другом переводе. Возможно, как-нибудь наберусь сил и прочитаю «Шум и ярость» в переводе О. Сороки. Хотя, если найдется добрый человек, который мне проспойлерит, как оно там, в том переводе, я буду только рада.

"Все просто, как арбуз" Кот Матроскин.

Уильям Фолкнер - писатель оригинальный. Оригинальность его сразу представляется Мишелем Уэльбеком или Франсуа Мориаком, который нарвал ромашек на солнечной опушке и теперь прыгает по улицам, напевая "ля-ля-ля", раздавая по цветочку каждому встречному и заискивающе улыбаясь. Вполне, кстати, можно такое представить, мало ли каких грибов там этот Франсуа Мориак наглотался. В качестве прикола такого на пару минут сгодится. К сожалению, Фолкнер не Уэльбек, потому мы получили на радость всем нам книжку стандартной толщины.

Фолкнер прекрасен в смысле человека, которого природа напрочь обидела фантазией, но он долго и в муках рожал свой каменный цветок, создавал произведения искусства, прекрасные, как его любимая и безотказная гаубица. Если бы обезьяна вдруг натянула помятую бейсболку, затренькала на банджо, затянув старую ковбойскую песню, то офигевшая толпа долго бы ей аплодировала и даже подарила банан с надписью "нобелевская премия по литературе". Когда фантазия - результат трудолюбия, то следует вручать премии не за вклад в мировую литературу, а за хорошую физическую подготовку.

Каким образом Фолкнер вообще попал в американскую литературу изначально, чем завоевал сердца американских читателей, вернее, их высоколобой части? Американцев более чем устраивал этот их стандартный герой, добрый тупоголовый юноша (или девушка), наличием которого изобилуют произведения Фенимора Купера или Драйзера. Они же сами по сути его приняли, взрастили и обласкали. В качестве защиты поставили лукавого Марк Твена, ибо того наивного и хорошего всякий может обидеть, хоть он и мужественен, но очень простоват. Джек Лондон же вообще, на всякий случай, оградился не только от импортных читателей, но и от своих, - искать прорехи в его героях дело неблагодарное, они прилизаны со всех сторон. Много позже появится новая формация сильных грубоватых американцев, которых в полупьяном виде вполне можно будет выдавать за своих - Хемингуэй, Стейнбек, Кен Кизи, Буковски. Генри Миллер, написавший продолжение "Простаков за границей" Марк Твена в виде "Американский урод за границей".

Оставлять одного на всеобщее поругание нашего куперово-драйзеровского паренька было бы опасно, он слишком уязвим. Уязвим он - уязвима вся нация, так как он по существу является национальным героем. Ему было необходимо срочное альтернативное воплощение. К сожалению, новый добрый парень с задачей в одиночку мог и не справиться, поэтому выбрали Фолкнера, отдаленно на него похожего, за милого человека его можно выдавать с трудом, но он прекрасно справлялся с основной задачей - при общей простоте мышления и изложения эту самую простоту извратить. Вот мы и получили этакий гибрид в виде фолкнеровских текстов, которые по своей структуре комичны, но воспринимаются читателями очень серьезно по причине отсутствия у самого автора той самой куперово-драйзеровской легкости концепции. Тексты Фолкнера приобретают чуть ли не евангельское звучание. О другом он и не умеет писать.

В общем, читателям попроще объявили о существовании Фолкнера, а для повседневного чтения вручили глянцевого Фицджеральда, который благодаря жене и тусовкам окончательно испортил образ того нашего доброго американского парня. Ситуацию выправил много позже Сэлинджер, сделавший две гениальные вещи. 1. Облачил все фолкнеровские понтовыверты в кривлянья подростка, что получилось не только органично, но и логично. О том, что намного более привлекательно - об этом речи вообще нет. 2. Спрятал своего Холдена от любых информационных посягательств на веки вечные, удалившись самолично навсегда за забор от читателей в уединение. Честь ему и хвала, хотя и защищал в основном самого себя.

В итоге мы имеем то, что имеем, а Фолкнера в самом начале формирования нового хитрого американского образа, хотя лично он к числу тех самых хитрецов и не принадлежал. Путь Фолкнера был долог и тернист, он долго и настойчиво впаривал людям свой гербалайф, десятки лет. Наконец, купили. Может пожалели, может чтобы отстал, может кто пьяный был.

Оригинальность Фолкнера, все эти ужасающие потуги в виде разного текста, незаконченных предложений, кусков, поналепленных к месту и не к месту - все это против его натуры. В такие моменты Фолкнер казался сам себе реальным героем, пошедшим против самой природы, как будто он решил танцевальный сезон впервые закончить не мамбой, а пачангой. Может у Пушкина учился. Помните ненаписанные строфы "Евгения Онегина". Представьте, как смысловой аналог Фолкнера, какой-нибудь Антон Макаренко с повышенными морализаторскими качествами, читает "Евгения Онегина". Как??? Нет строфы? Это почему же??? Нужно срочно дописать! И хлопнулся лбом о памятник герою - добровольному колонисту.

В каком-то одном месте Фолкнер даже пошутил. Написал "работаю в цирке. Приставлен к слонам. Слоновьих блох поить." Все смеются. Из вежливости, по наитию, за компанию тоже. Неудержимо ржет Генрих Белль. Фолкнер доволен, улыбается, чувствует себя душою компании. Отсмеявшись, Белль объясняет, что смеялся не над шуткой, а над Фолкнером. Три части "Шума и ярости", как всегда, как и все похожие произведения, кажущиеся самим себе верхом оригинальности, написаны от первого лица и лица эти разные. Впечатления, что это действительно разные люди нет, все тот же чудак и зовут его Уильям Фолкнер. Ходит как пишет, а пишет как Лева. Если вновь вернуться к псевдооригинальности Фолкнера, то можно найти сравнения и похлеще. Скажем, небезызвестная Анастейша из "50 оттенков серого" постоянно у доски объясняет физику процессов и дает математическую интерпретацию всему тому, что только что с ней сделали.

В результате, есть несколько вариантов - что же делать с Фолкнером.

• Не читать его вообще и не париться по этому поводу.
• Читать выборочно. Большая часть "Шума и ярости" представляет из себя логическую загадку, не интуитивную, не на уровне каких-то там ощущений, а по тексту, простенько так, разбросаны фразы, раскрывающие сюжет и то, что автор хотел сказать. Наличие шестого чувства у нормального человека, кстати, Фолкнер вообще отрицает. Этим он, впрочем, никого не удивил, ибо часто приходится слышать, например, о "Грозовом перевале", что там все ненормальные. В иные времена, когда люди маялись от безделья долгими скучными вечерами, вероятно, "Шум и ярость" могло показаться занимательным, но только не сейчас, когда это произведение по сути детектив, где гарантированно не получишь удовольствия ни от текста, ни от сюжета. Детективы людям подобным Фолкнеру писать вообще противопоказано, ибо они чаще всего избавляют себя и читателей своих от неожиданных мучений, называя, например, фильм по "Братьям Карамазовым" - "Убийца Дмитрий Карамазов".
• Можно почитать фантазии критиков и обнаружить много интересного, от чего сам Фолкнер офигел еще при жизни, да и сейчас тоже - иногда в гробу дергается. Наимудрейшие трактовки его романа лишний раз подтверждают мою теорию, что "Черный квадрат" - это дерьмо Малевича, объевшегося активированным углем. И при этом у него еще квадратный задний проход.
• По ходу чтения можно придумать что-то свое. Самый приемлемый выход, но непонятно - для чего тогда Фолкнер. Это не самый лучший писатель, который будоражит фантазию. От него хочется спрятаться где-нибудь в теплом местечке и спокойно заснуть. И чтобы он не снился.

  В общем, по поводу Фолкнера можно понарыть кучу разных версий, найти множество разных смыслов, понапридумывать разную поэтичную и религиозную фигню, но лишь одна версия, сама простая, будет наиболее близка к истине. Но что очень хочется, это написать еще одну главу от имени бедной Кэдди, чтобы во весь голос послать подальше всю эту семейку Фолкнеров. В "Шуме и ярости" сошлись вместе простота и воровство. Говорят, что первое хуже. Не уверен, что в данном случае это так. Фолкнер, безусловно, нагло, на глазах у всех, украл часть чего-то явно ему самому непонятного и что он от этого получил? Если верить, опять же, самому Фолкнеру, то получил один лишь дикий надрыв ("Человек - совокупность его бед" Уильям Фолкнер), потому что достигнуть оригинальности с помощью труда может только больной стахановец. Добавляю звезд за ужасающее трудолюбие в написании нетипичных для себя текстов, хотя никогда бы не разделил каких-то жизненных стремлений с подобным человеком, все, что он считает важным, у меня вызывает острый приступ зевоты. Таким образом, второй раз уже, вслед за Джейн Остин, прихожу к необычному результату, когда общая оценка автора гораздо выше, чем могло бы предполагать прочитанное произведение.

Лето. Зной. Открываешь книгу и попадаешь прямиком на Американский юг, думая, что надышишься там раскалённым воздухом, не подозревая даже, что задохнёшься. Задохнёшься от глубины, пронзительности, страха смешанного с чувственным удовольствием и горечью, что жжёт на языке и перекатывается туда-сюда на ладони. Фолкнер в который раз приоткрывает для меня дверцу в мир, где любовь возникает из ненависти, где волк — друг человека, поскольку волк и есть человек. Страх, живущий рядышком и питающийся слабостями души, ненасытная жажда разрушать, с силой сжимать в руках чужое тело, чувствовать на себя воспламеняющие взгляды, бороться с существом, живущим внутри и не победить. И кажется этого достаточно, чтобы оттолкнуть от себя человека, который и есть Дьявол, но как он влечёт, как зазывает — нет шансов ему отказать. И каждый знает, кем он воспитан и кто дал ему имя. И нарекают того не Бог.

Вся книга — ажурная нить, которая тянется через водную гладь и нет ей конца. Убеждаюсь, что Фолкнер истинный творец: из букв, доступных каждому и слов, которые они образуют, он составляет свой собственный слог, предложения и мысли, которые не появились бы на свет, не будь здесь когда-то его.
Эти буквы сочны, предложения изысканны, а строй рифм озаряет твой путь:

И музыке этой не будет конца.