Рецензия на книгу

• 

  Unikko9 июля 2013 г.

  «В мире много сил великих,
  Но сильнее человека
  Нет в природе ничего».
  Софокл

  Главный роман Фолкнера «Шум и ярость» получил признание не сразу, и если сейчас нет сомнений, что это - одно из величайших произведений XX века, то после публикации в 1929 году роман долгое время оставался незамеченным и непонятым, и только после успеха «Святилища» обратил на себя внимание сначала критиков, а затем постепенно и читателей. Ни на что не похожий роман считается, и многие, наверное, согласятся, одним из самых сложных для восприятия и понимания произведений в мировой литературе. Как ранний пример литературы абсурда, «Шум и ярость» и ценится критиками в первую очередь за технику написания, как великолепный образец потока сознания, идея книги становится вторичной, хотя стиль, язык романа лишь выстраивается вокруг придуманной истории, они средство, а не цель.

  В 1949 году в нобелевской речи Фолкнер произнесёт слова, которые станут ключевыми для понимания идейного содержания всего его творчества: «Я верю в то, что человек не только выстоит - он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению». И читатели будут удивлены, неужели именно эту мысль писатель выразил в романе «Шум и ярость»? «Да, это именно то, о чем я писал во всех своих книгах и что мне так и не удалось выразить. Я согласен с вами, не удалось, но я всё время пытался сказать, что человек выстоит, выдержит…» А может быть, всё-таки удалось?

  Для тех happy-few, кто и так чувствует веру в человека, и не только в «Шуме и ярости», а во всех без исключения книгах Фолкнера, дальнейшее объяснение будет только доказательством очевидного, но нередко читатели (и какие!) видят в романах Фолкнера исключительно страдания, жестокость, инцест, падших женщин и «прочие мерзости». Другими словами - крушение мира и абсолютную безнадежность (такое же видение характерно и для творчества Достоевского, очень близкого Фолкнеру писателя: «бесконечное копание в душах людей с префрейдовскими комплексами и упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства»). Наверное, самой распространённой «точкой» восприятия романа является рассмотрение его через призму того самого монолога Макбета о бессмысленности жизни – ну кто из читавших «Шум и ярость» не знает о происхождении названия? (Здесь не лишним будет напомнить, что первоначально роман назывался «Сумерки). Даже Жан-Поль Сартр при всей проницательности и умении читать между строк делает следующий вывод о «Шуме и ярости»: «Фолкнер использует свое необычайное искусство, чтобы описать мир, умирающий от старости, а нас - задыхающимися и испускающими дух. Я люблю его искусство, но я не верю в его метафизику. Запретное будущее - это всё-таки будущее».

  Почему «Шум и ярость» воспринимается как «мир без будущего»? Конечно, сюжет романа, в сущности, представляет собой историю падения одной семьи, показанную даже не в свой кульминационной момент (1910-1912 годы присутствуют ретроспективно), а в момент конечного разрушения. История действительно безнадёжная, поскольку ничем «хорошим» книга не оканчивается, надежд на будущие поколения, способные восстановить славу предков, автор не оставляет. (Фолкнер в одном из интервью лаконично определил причину гибели семейства Компсонов: «они живут в 1860-ых»). Но всё сказанное будет справедливо, только если рассматривать «Шум и ярость» исключительно как рассказ о Компсонах, не замечая общечеловеческую историю, которая не просто присутствует в романе, а является её лейтмотивом.

  Сама по себе история семьи рассказана уже в первой части, не стоило и писать остальные, а лишь предоставить критикам и исследователям время на создание необходимого комментария. Но продолжения нужны были Фолкнеру не только для того, чтобы показать те же события глазами других героев, а чтобы выявить в этих событиях общечеловеческое, «главную суть», ту самую, о которой сказано в нобелевской речи. Человек выстоит. И есть три доказательства существования веры в Человека в романе.

  1. Бенджи
  Вероятно, первое «доказательство» покажется сентиментальным и несколько надуманным, но человек выстоит, потому что... Бенджи не в Джексоне. Конечно, он там окажется как только не станет матери, но пока – нет. И пусть причина тому лицемерное «что скажут люди». Не знаю насколько оправдано сопоставление Бенджи с Христом – ему тоже 33 года, он страдает от насмешек и несправедливого обращения, интуитивно чувствует людей, обладает «чутьём», когда кто-то сходит с «правильного пути», у него библейское имя, библейское же и основное время действия романа - Великая пятница, суббота и Пасхальное воскресенье. Но то, что отношение окружающих к Бенджи - вроде теста на человечность, это так.

  2. Дилси
  Легко можно объяснить (особенно после появления психоанализа) судьбу Кэдди, Квентина, Джейсона и Квентины с точки зрения тех условий, в которых они выросли. Но для Фолкнера никогда внешние обстоятельства – среда, наследственность, несчастливое детство и т.д. - не могли служить оправданием человеческому поступку, для него не существует зла поневоле. Судьба Дилси не менее трудная, чем судьбы компсоновских детей, но несмотря на несправедливость, тяжёлый и неблагодарный труд, капризы хозяйки, что-то заставляет Дилси продолжать служить семье, быть доброй, отзывчивой, готовой на жертвенность и самоотречение. Дилси, безусловно, тот человек, что побеждает.

  (У Розанова есть короткая заметка о генерал-адъютанте Александра II Александре Михайловиче Рылееве, который «какая бы ни была погода, каждый день шёл пешком утром и молился у гробницы императора. Он был обыкновенный человек, — и даже имел француженку из балета, с которой прожил всю жизнь. Что же его заставляло ходить? кто заставлял? … Явно — это привязанность, память, благодарность. Отнесем 1/2 к благородству ходившего: но 1/2 относится явно к Государю». Так и здесь, несмотря на крах семьи Компсонов, есть в них, в истории рода и в самих его представителях что-то действительно аристократическое, что-то достойное служения, веры, памяти. И Дилси это чувствует).

  3. Джейсон
  Фолкнер, как и Достоевский, снова напрашивается эта параллель, утверждал свой положительный идеал через описание отрицательного. И пока читатели, даже один-единственный читатель чувствует, где в романе зло, и где добро – человек выстоит. Вера в человека даже не в образе Джейсона, как «не человека вообще», она в читательском восприятии, способности сострадать и видеть зло.

  Главная сила и мощь Фолкнера заключается именно в том, что при всём трагическом мировосприятии, ощущении несправедливости мироустройства и бессмысленности жизни («Успокойся, успокойся, душа! Это ненадолго. Давай потерпим – пусть неправедность творится у нас на глазах»), при отсутствии наивного чувства в «светлое будущее», он тем не менее верит в Человека.

  П.С. В «Дневнике писателя» у Достоевского есть небольшое эссе «Приговор», убедительно доказывающее логичность самоубийства. Мораль эссе проста: человеческая жизнь не имеет смысла, если не существует «высшего слова, высшей мысли». Является ли этим словом только слово религиозное, как у Дилси? Не знаю. Возможно, это слово – сама Жизнь, способность человека продолжать жить, зная о смерти, зная о бессмысленности и бесцельности человеческого существования, неискоренимости зла и случайности всего сущего. Продолжать жить, не в этом ли главная сила Человека?

  75

  884