Вавилонская библиотека и другие рассказы

Если «Тлён, Укбар, Orbis Tertius» больше напоминает эссе (мистифицированное эссе по сути), то «В кругу развалин» - это фэнтези. Да, топонимика местного мира практически не представлена — да она и не важна. Однако весь антураж остаётся фэнтезийным, основой служит, видимо, зороастрийская культура, в которой есть и огнепоклонники, а из персидской земли вышло немало гностиков. Народы с уровнем культуры древнего мира, разрушенные храмы, многоликие божества. Но это всё обстановка, которая играет малую роль в сюжете — пожалуй, важен только огонь и его бог.

Человек пришёл в глушь, на болота, к остаткам разрушенных храмов. Пришёл, чтобы сотворить человека. Вполне реального человека из «материала снов». Тема Тлёна продолжается, только на этот раз всё гораздо серьёзнее, сложнее и волшебнее. Это не горстка учёных, написавших о выдуманном мире. Это один человек создаёт другого человека.

И Борхес описал этот трудоёмкий процесс: жизнь создаётся медленно, пядь за пядью, начиная с внутренних органов и заканчивая внешностью. Казалось бы, Борхес внезапно отрицает идеализм: первый путь, в котором Творец начал творить с личности, сознания, минуя старательную прорисовку тела, оказался ошибочным. Но на деле идеализм сам по себе заложен в возможности создания материи из снов. Лишь только путь создания сознания из сознания, минуя материю — невозможен. Вся новелла построена на головокружительной космогонической идее гностиков, что особенно ярко открывается в конце. А ведь и в этой идее создатели создают не только других создателей, но и материю, в которой те должны пребывать, причём, чем ниже «уровень божественности», тем материальнее сознание.

А если отринуть космогонию и попытаться выжать сухой моральный остаток, получим что-то вроде рецепта создания шедевра от Борхеса: старательная работа над формой в сочетании с привнесённым извне огнём содержания. Однако, сводить новеллу только к этой банальности не стоит. Борхес не будет Борхесом без лабиринтов, отражений отражений и идеализма с запахом гностицизма. Творец, сумевший оживить созданного им человека, беспокоится о том, чтобы его Творение не осознало своей чуждости миру. И в самом конце творец оказывается приятно удивлён тем фактом, что Творение его вовсе не чуждо и никогда не было чуждо миру. Потому что и весь мир оказывается созданным другим Творцом, чья божественность немного повыше. И сам Творец в итоге оказывается выдумкой другого Творца. На этой оптимистичной гностической ноте Борхес завершает рассказ.

Читая «Алеф», я поймала себя на ощущении, будто стою на пороге чего-то бесконечного и непостижимого. Борхес умудряется за двадцать с лишним страниц показать безмерность мира и одновременно человеческую ограниченность.

Сюжет вроде бы прост: герой теряет любимую женщину и случайно сталкивается с мистической точкой, в которой видно всё сразу: прошлое, настоящее, будущее. Но за этой линией прячется гораздо больше: размышления о том, может ли человек вынести абсолютное знание, и что такое память, если каждое мгновение вселенной хранится где-то целиком.

Мне понравилось, как автор сочетает рациональную манеру повествования с философским трепетом. Эта сдержанность только усиливает впечатление: вселенская бесконечность звучит ещё громче на фоне спокойного голоса рассказчика.

«Алеф» оставляет ощущение, что ты прикоснулся к тайне, и что объяснить её до конца невозможно. Это история о бесконечности, которую невозможно объять, но которая будоражит воображение ещё долго после последней страницы.

Для меня это знакомство с Борхесом.Непростое для меня знакомство. Итак, у героя умирает возлюбленная Беатрис(холодная и неприступная). Не может Борхес отпустить её, преклоняясь перед ней даже после смерти. Раз в год он ездит к её кузену, в дом, где она жила, где её фотографии.Под разными предлогами старается задержаться в доме дольше и сблизиться с Карлосом, кузеном Беатрис. Через годы Борхесу все же это удаётся, и Карлос читает ему свои книги. С хорошей задумкой, на взгляд Борхеса, но плохим исполнением, ведь главным достоинством Карлос считает точность, а писал он о землях.(Но географически карты же не претендуют на премии литературные). А тут ещё Карлос попросил предисловие написать к его книге, навязал нежелательную просьбу. В душе Борхеса зарождается ненависть к Карлосу. Но тут тот звонит и говорит, что хозяева хотят снести его дом. Борхес видит в этом нежелание перемен, но Карлос повторяет, что дело совсем не в этом, а в том, что в подвале его дома находится Алеф-точка Абсолюта, дверь к познанию. Наш герой не верит, но все же  решается взглянуть, что же там - за. И видит он Алеф. Множество в едином. Так каким же предстаёт этот загадочный Алеф? Шариком прозрачным , но в нем целый мир,сейчас и здесь. Миллиарды людей. Вещи, здания, знание всего. Возможность узнавать и познать и целый мир. Но "многие знания - многие печали", да, Борхес видел и себя и Беатрис, и, что осталось от неё, и непристойные письма, написанные кузену тоже."Я почувствовал необыкновенное преклонение, не обыкновенную жалость". После увиденного Борхес удручен-все лица кажутся ему знакомыми, знания получены. Что дальше? Как дальше с этим жить? Но время и забвение-спасители. Искажаются черты Беатрис, другие лица перестают казаться знакомыми, да и сам Борхес не уверен, что видел на самом деле. И Алеф кажется фальшивым.А дом снесли, и Карлос получил премию по литературе, вызвав у нашего главного героя зависть и неприятие.
Пока пусть у этого автора для меня останется один рассказ,тяжело.

Настроилась читать роман о большой библиотеке в Вавилоне, а оказалось, что это коротенький рассказ с описанием и размышлениями. Но они написаны в таком ключе, который я не люблю. С заумствованиями и подоплёкой "догадайся сам, что я имел ввиду". Сам автор спрашивает неожиданно: "Ты, читающий эти строчки, уверен ли ты, что понимаешь мой язык?)"

Мне нравится ясность в изложении своих мыслей, впечатлений и я терпеть не могу туманные хождения между словами, когда ты еле улавливаешь общий смысл сказанного по отдельным понятным эпизодам и отсылкам.

Сразу бросилось в глаза, откуда Умберто Эко взял идею подсчёта вариантов пароля в своём "Маятнике Фуко". Ни у Эко, ни у Борхеса меня это не впечатлило. Я вообще не согласна с идеей про обезьян за пишущей машинкой. Никаким случайным образом не могут быть написаны "Война и мир" Толстого и пьесы Шекспира. Даже при бесконечном варианте подбора букв. Потому что существуют мысль и чувство, а не только голая математика.

Понравилась мне в рассказе одна-единственная мысль, потому что я сама когда-то верила в существование такой книги:
"Известно и другое суеверие того времени: Человек Книги. На некоей полке в некоем шестиграннике (полагали люди) стоит книга, содержащая суть и краткое изложение всех остальных: некий библиотекарь прочел ее и стал подобен Богу. В языке этих мест можно заметить следы культа этого работника отдаленных времен. Многие предпринимали паломничество с целью найти Его. В течение века шли безрезультатные поиски. Как определить таинственный священный шестигранник, в котором Он обитает? Кем-то был предложен регрессивный метод: чтобы обнаружить книгу A, следует предварительно обратиться к книге В, которая укажет место А; чтобы разыскать книгу B, следует предварительно справиться в книге C, и так до бесконечности. В таких вот похождениях я растратил и извел свои годы. Мне не кажется невероятным, что на какой-то книжной полке вселенной стоит всеобъемлющая книга; молю неведомых богов, чтобы человеку — хотя бы одному, хоть через тысячи лет! — удалось найти и прочесть ее".

Это моё первое знакомство с Борхесом и потому мне сложно быть категоричной в своём мнении. Допускаю, что я не поняла все-все смыслы, а уловила только общий. Но манера излагать свои мысли мне у аргентинца явно не нравится. Попробую читать что-то ещё у автора.

Сад в рассказе — это не только роман Цюй Пэна, хотя тот и находится в центре повествования. Как водится у Борхеса, сюжет является отражением центральной идеи. Сад там везде: от повтора одного из эпизодов романа

до вполне натурального сада, через который рассказчик шёл к Альберу, постоянно сворачивая влево (выбирая ли тем самым тот исход, который в итоге получился?). Сад даже выходит за пределы рассказа: в предваряющей рамке "от Борхеса" говорится об иных причинах исторических событий, т.е., о других тропинках сада; в примечании "от издателя" также приводится другой вариант случившегося. Садом оказывается сама история, в которой каждый находит свои тропинки. Правда, это приходится делать, как в романе Герберта Куэйна "Aprile March", ретроспективно: финал, увы, един, какими бы ни оказались его причины.

Потому судьба Альбера тоже предрешена, кем бы ни оказался ему Ю Цун, другом или врагом. В рассказе Ю Цун оказывается одновременно и другом (поскольку Альбер сделал важное для его родословной дело), и врагом поневоле (поскольку вынужден его убить), а результат всё равно один.

Кроме того, Сад — одна из ключевых метафор творчества самого Борхеса, так или иначе представленный, Сад встречается во множестве его рассказов. Сад — это и Книга, и Лабиринт, и Временной парадокс, и Вавилонская библиотека (другие важные метафоры Борхеса) вместе взятые. Недаром Борхес называет так целый раздел своей книги "Вымышленные истории": так или иначе, к метафоре Сада ведут все рассказы этого цикла (хотя и кульминационным скорее стоит считать рассказ "Вавилонская библиотека").

Мир Тлёна — это, видимо, модель идеального мира для Борхеса. Идеального — потому что идеалистического. Ведь в Тлёне идеализм — это не просто философская система: на идеализме держится сам мир Тлёна. И это, конечно, не может не нравится заядлому идеалисту Борхесу. Здесь наблюдается тонкая игра ироничного ума Борхеса: Тлён выдуман, он и вправду является продуктом сознания людей нашего мира, поэтому даже самим жителям Тлёна первичность сознания представляется очевидной. Материализм там остаётся непонятым.

Идеализм мироустройства Тлёна проявляется в мышлении его жителей. Так оказывается, что жители Тлёна относятся к материи, к пространству достаточно прохладно. Язык в этом мире оперирует либо глаголами, либо последовательностью прилагательных. Это по-настоящему временной язык. Пространство не может длиться во времени — поэтому потерпела фиаско задача о монетах. Бытие пронизано сознанием, точнее, сознание только и существует, потому нет личностей — есть точки проявления сознания. На этом строится одно из решений задачи о монетах, это же проявляется в литературе Тлёна. В описании арифметики Тлёна можно заметить идею, раскрытую позже Борхесом в рассказе «Синие тигры».

Но апофеоз идеализма Тлёна — это, конечно, хрёниры. Сознание тлёнца тождественно первичному сознанию — да и является им по сути. И уж если первичное сознание смогло создать целый мир, то оно же, но посредством созданного им человека, может и продолжать созидать. Люди способны создавать вещи из ничего, копируя потерянные. Люди даже способны создавать абсолютно новые вещи — ур. Вы слышите, как радуется этому Борхес? Это для него мечта! Он даже внезапно (от радости) забывает о том, что писал до этого, и рассказывает о предметах, которые исчезают, когда про них забывают. Но ведь, исходя из опровержения задачи о монетах, их и не должно существовать. Но мы простим Борхесу это досадное упущение.

Кончается рассказ внезапно вторжением мира Тлёна в наш мир. Человек поднялся до уровня Бога: он создал мир — сперва в сознании, населённый вымышленным населением, которое понимает и признаёт свою вымышленность, а затем и «по-настоящему» — в материи. Но Борхес не собирается нас пугать: он заканчивает весь свой глобальный пафос ироническим замечанием:

словно снимая напряжение.

Прикольное исследование того, что один и тот же текст, будучи написан в другое время или другим автором, не только воспринимается по-разному, но и в самом деле является другим. И он также будет другим, если его напишет, скажем, иностранец.
Борхес сравнивает Сервантеса и какого-то (вероятно, вымышленного, но точно я не знаю) Пьера Менара.
Написано весьма витиевато, но коротко. Только поэтому я и прочитал. (Достаточно длинный текст Борхеса я дочитать до конца бываю не в силах.)

Идея отличная, мне очень понравилась. Я представил себе, как звучали бы слова, предположим, Христа, если после них поставить подпись, скажем, Ницше. Забавно получается, попробуйте сами :)))

Небольшой сборник рассказов. Главными героями в основном выступают суровые аргентинские парни, чуть что - сразу хватающие нож и лезущие в смертельную схватку. Рассказы по-мужски скупы, без излишних сантиментов. Ничем между собою не связанные - ни сюжетом, ни героями. Каждый рассказ - отдельная тема. Но всё же что-то общее между ними проскальзывает. Это, скорее всего, национальная черта всех героев-мужчин. Для всех на первом месте - честь, лучший друг - нож, братские узы дороже любви женщины. В этих чувствах есть что-то первобытное и одновременно притягательное. Не зря, наверное, в самый конец сборника помещён одноимённые рассказ "Сообщение Броуди" о диких племенах Латиноамериканского континента и их первобытных нравах.

Хочется отдельно отметить рассказ "Евангелие от Марка". Особо он пришёлся мне по душе. В нём не только первобытная вера во всё неизвестное и преклонение перед более умным и образованным сородичем, но ещё присутствует фактор мистической неожиданности. Ведь итог рассказа меня немного удивил и обескуражил.

В целом, есть рассказы, оставившие меня полностью равнодушной, а есть довольно неплохие, оставившие свой след. Потому оценка нейтральная. Так сказать, 50/50.