The Stranger

Вы прослушали краткое содержание сорока страниц. Я честно пыталась понять, почему мне должно это понравиться, почему я должна была это читать. Что мне нужно вынести? Что все тлен? Да идите к чертям, право слово.

Где-то тут же в какой-то из рецензий писали, что сложно написать подобного человека так, чтобы он при этом был психически здоров. Ну так, господа, Камю и не удалось. Кто-нибудь всерьез считает, что вот этот индивид — здоров? Да он такой же глубокий инвалид, как если бы был лишен зрения или слуха. Он же не испытывает ничего, кроме самых примитивных физических желаний, все чувства у него атрофированы, боже, да у него даже инстинкт самосохранения напрочь отсутствует. Он болен, болен в самом что ни на есть клиническом смысле.

«Он не сгибается», «он всегда говорит правду», «ему плевать на общественные нормы» - а давайте посмотрим, на какие именно нормы ему плевать? Забудем про маму, не самое страшное, в самом деле, мало ли у кого какие проблемы бывают с родителями. Спокойно относиться к избиению незнакомой женщины, презирать отца за то, что его стошнило после того, как тот своими глазами увидел смертную казнь, наконец, так же невозмутимо убить постороннего человека, ни за что, и потом ни разу об этом не вспомнить — в этом должно заключаться его превосходство над буржуазной моралью? Впрочем, что я, кто-то же и в берджевском Алексе видит борца с системой.

Заметим также, что когда ему нужно было (или когда было лень, тут не разберешь), он вполне спокойно врал и лицемерил. Вспомним, что он обеспечил алиби своего «друга» сутенера, что терпеливо выслушивал надоевшее ему нытье старика-соседа.

А реакция на газетную вырезку с историей чеха в духе «сам напросился»?

И этой болезнью, этой убогостью его нужно любоваться?

Надеюсь, ему откажут. Не потому, что он как-то там опасен или достоин смерти. Нет, он просто недостоин жизни. Он и так уже практически мертв.

Некоторые писатели только поднимают проблемы, не предлагая их решение. Камю не такой. Я бы объединила этот роман с Тошнотой Сартра. На контрасте очень ярко заметны отличия двух авторов экзистенциалистов. В обоих романах два главных героя мужчины почти отсутствуют другие персонажи и задаётся атмосфера пустоты. Только после Постороннего читатель выходит с теплом внутри.

В центре сюжета герой, который совершает странное и бессмысленное преступление. На суде общественность судит его за отсутствие горя и ожидаемых страданий по совершенно другому поводу.

В книге автор даёт ответы, как справляться с экзистенциальными кризисами — сосредоточится на настоящем, на простых делах. Когда кажется, что нет другого выхода, он находится внутри личности. Именно личность определяет, как относиться к тому или иному событию в своей жизни. Использовать существующие возможности или думать о возможностях, которые были потеряны, в связи с обстоятельствами.

Роман короткий, написан простым языком, но темы в нём поднимаются сложные. Горячо рекомендую, если вы застряли в жизненном тупике. Прочтите либо Постороннего, либо Чуму у этого автора.

Усталость Гамлета... Усталость уст, слов и ветра, жаркой плоти Земли, распростёртой на звёздном, пляжном песке, под незакатным и уставшим солнцем.
Чем душу заслонить от солнца? - Чёрной, раненой, четырёхпалой перчаткой распростёртой плоти ? Луч пальца во тьме, словно душа руки...
Посторонний - новый виток спирали трагедии героя нашего времени и маленького человека. Вот только это приниженность и придавленность не перед людьми, а перед огромным и бесчеловечным ( или слишком человечным ? ) миром.
Весь фокус трагедии сюжета и героя смещён в начало романа : " Сегодня умерла мама".
Но сын ещё не может этого осознать, почувствовать : она уже давно жила в доме призрения. Как не может он почувствовать и себя в механической людской суете, словно бы и его душа находится где-то далеко : в ярком воздухе, в запахе моря, запахе волос его девушки на одинокой подушке...
Почти кафкианский процесс бюрократизма жизни, когда осуждению подвергается человек, не плачущий на похоронах матери, не соблюдающий декоративных жестов жизни, которыми люди закрываются от смерти и тьмы. Как это по-человечески : всю бездну души, с её криками и слезами, низвести до телесных жестов и слёз ! Урвать с болью кусочек души, которую не можешь всем показать и обнять, и тешиться этой карманной душой, как некой "прелестью"...
Но и "тот" мир тоже не замечает "маленького человека". Лучистые ангелы и враноподобные глашатаи "рая", стремясь из одного мира в другой, задевают его крыльями, равно толкая на безумие, любовь и убийство...

Перед героем стоит задача : принимать ли этот мир до конца, вместе с его абсурдом и иллюзиями, положив душу и слова на ветер : пусть ветер жизни прихотливо играет чувствами, словно травой, пусть пульс обдаёт голубою, солнечной пеной жаркий берег тела... Или же противостоять абсурду ?
Не всё ли равно, в этом латентном коммунизме самой природы, где смерть звезды, человека и муравья почти равны, убить себя или другого ?
В природе есть нечто постороннее, что равно принимает и отрицает человека и бога, стремясь обнять, растворить человека в себе, толкнув его по ту сторону добра и зла, а человек будет мучиться этим, словно бы и это солнце и море и сверкнувший пистолет : часть его существа, и просто он как-то неловко пошевелился этим новым, вновь осознанным телом, бытием... Или же посторонний покорится и этому, как покорилась его посюсторонняя возлюбленная ? Вот её было жалко. А его ? Жалко мир, и его в этом мире, этим миром, в котором он, словно беспечные боги Лукреция, с их вечным "мне всё равно", словно неприкаянная душа реющая над плотью мира, со своим вечным " это было славно" : карикатура на слова бога после окончания каждого дня творения.( В последней главе, как и в романе Бовари, в душе героя проявляется нечто подлинно-человечное : трагедия и крик не маленького человека, общечеловека, но крик человека.)

Море, знакомые, жаркий пляж, кричащее солнце, обморок сердца... Некое половодье и цветение света, цепная реакция света, пульсирующего в глазах людей, море, ноже.... Кричащий шёпот света от ламп у гроба матери, безумное солнце на кладбище... Всё это складывается световым веером в нечто единое.
И как от взмаха крыла мотылька на другом конце мира происходит цунами, так и тут, от малейшей пульсации света обрывается жизнь человека. Человек - всем существом своим отразил солнце. Солнце пронзило человека. Солнце в романе - образ древнегреческого хора, рока... С той же лёгкостью он мог убить и себя. Ведь порой для самоубийства, убийства, безумия и любви, достаточно и капли света, ревнивого солнца, поцеловавшего голое, бледное, свободное от часов запястье...

Всем хочется покоя и солнечной плоти... но одни становятся посторонними, не замечая любви на земле. Другие , наоборот, теряют себя в жаркой суете вещей и поступков.
В романе есть грустный образ старика со своею обрюзгшей собакой, который вечно на неё кричал, и она отвечала ему тем же, но когда она пропала, главный герой слышал, как он ночью плакал на кровати.
Вот так и герой лишился свободы, женщины и мира... и лишь голубое окошко цвело на стене...
Вот так и мы порою смотрим на бесконечно милые нам глаза друзей, стихи, облака... и понимаем, припоминаем, что когда-то обнимали всё это, всё это было частью нас, а потом мы стали посторонними для мира и себя, и эти глаза и стихи, тоже стали для нас окошками в какую-то вечность, свободу...
И касаемся мы их, но дотянуться душою не можем. И любимые приникают к нашей груди, но пленное сердце грустно упирается в тюремные решётки рёбер, и не может обнять, поцеловать другое сердце...
Все мы посторонние друг для друга. Все мы осуждены, и нас, как и героя, искушают мирами иными, моралью, крестом : от кричащего солнца герой сокрылся в тюрьме, но священник приходит к нему в её мрак со словами о другом солнце : солнце жизни.

Тому ль пускаться в бесконечность,
Кого измучил краткий путь?
Меня раздавит эта вечность,
И страшно мне не отдохнуть!

Лермонтов

p.s. из жизни

Моя привычка читать произведения в том контексте, который в них описывается, чуть не аукнулась мне.
Я на пляже, солнце, и книга с солнцем и пляжем у меня в руках.
Пошёл с другом вдоль пляжа в магазинчик. В тени деревца сидели два кавказца, в руках у одного из них был нож : резали арбуз. Смотря на них вскользь, я прошептал, улыбнувшись : почти как арабы в книге...
Один из "арабов" окликнул меня : "что ты сказал " ?
Слово за слово ( когда-нибудь мой язык доведёт меня до беды)... вышла почти забавная перепалка, в которой я вполне мог пройти все стадии от постороннего, до потустороннего.
Подключились друзья ( слава богу, наши), и всё было улажено. Но осадочек остался.
Ну почему со мной сбываются романы Кафки и Камю, а не какие-нибудь о̶т̶т̶е̶н̶к̶и̶ ̶с̶е̶р̶о̶г̶о̶ Тёмные аллеи и Пути небесные?

p.p.s. Учитывая, что в лс была высказана мысль, что в p.s. проскользнуло нечто "национальное" и т.д., хочется сказать, что с этим у меня всё нормально, и эта история вообще не имела национальных предубеждений.

Произведение из числа тех, которые не могут трактоваться однозначно.
Будьте готовы к тому, что при прочтении неизбежно придется думать. Если вы ищете готовых рецептов жизни, не читайте "Постороннего" - их тут нет. Автор не задает системы координат, не навязывает морали, не показывает своего отношения к происходящему. Камю здесь выступает в роли такого же постороннего, как и главный герой.

Лично для меня "Посторонний" - это гимн жизни. Жизнь - то, что важно. Ваши мысли, ваши чувства, ваши философские изыскания и духовные метания не имеют никакого значения. Не заморачивайтесь. Рядом с обществом или без него - живите. Что было, что будет - какая разница? Живите настоящим. Судьба все равно настигнет вас. И тут Камю - фаталист. Не пытайтесь избежать неизбежного, отнеситесь к нему, как к части жизни. А смысл? Смысл жизни в смерти. Живи, помня о неизбежности конца. Возможно только физического, а возможно и окончательного. Не так важно, что там за занавесом, важно то, что здесь и сейчас.

Главный герой не славный малый, не подлец, он просто посторонний. Однако он не вне социума, его поступки могут быть поняты и истолкованы человечеством. Мерсо правдив, адекватен и вполне реалистичен. Вот только ему кажется, что другие оценивают его поступки также безэмоционально и логично, как и он сам, не понимая, что в мире существуют ещё и чувства. В его мире их нет. Есть только жизнь, судьба и череда мелких поступков. Сейчас бы Мерсо назвали социопатом. А он им бы и оказался, если бы не был вымышленным литературным персонажем.

"Посторонний" - книга, которую лучше прочитать, чем не прочитать. Глубоко проникнетесь вы происходящим, или останетесь равнодушным, во время прочтения шестеренки в вашей голове будут стремительно вращаться. А это всяко лучше, чем застой, ржавчина и тлен.

Спойлеры!
Это рассказ о равнодушии, которым, к сожалению, полон окружающий мир и которого стало ещё больше в последнее время. Герой - типичный равнодушный человек, которому нет дела ни до чего и ни до кого: он отправляет мать в дом престарелых, а после её похорон он веселится и распутничает; его девушка представляет для него только сексуальный объект и не более того; он не раскаивается в случайном убийстве человека, ему всё равно, что его осудили на казнь, и смертный приговор не приводит его в отчаяние. Холодная, чёрствая душа. Пожалуй, соглашусь, что этот типаж - "герой" нашего времени, какие встречаются всё чаще, как бы прискорбно это ни было. Неприятное произведение, эмоционально "тяжёлое", тёмное, вгоняющее в депрессию, но, безусловно, заслуживающее внимания.

Осталось ощущение, что за этим философским фасадом скрывается просто история невыносимо скучного человека.

Главный герой, Мерсо, не столько поражает своим отчуждением, сколько раздражает эмоциональной тупостью. Смерть матери, предложение руки и сердца, случайное убийство – на всё это он реагирует с одним и тем же ледяным «мне всё равно». Вместо того чтобы вызвать сочувствие, его бесчувственность вызывает лишь одно желание: закрыть книгу.

Камю, безусловно, хотел показать бунт против фальшивых условностей. Но выходит странно: общество, судящее человека за то, что он не плакал на похоронах, выглядит карикатурно лицемерным. А Мерсо – не трагическим героем, а пассивным овощем, плывущим по течению к собственной гильотине.

Камю ловко выстроил ловушку: тот, кто не восхищается Мерсо, рискует прослыть таким же ханжой, как и судьи в книге. Но если отбросить этот интеллектуальный шантаж, герой предстает не трагическим персонажем, а эмоциональным инвалидом, чья история оставляет тебя таким же посторонним, как и он сам. К концу книги понимаешь, что провел несколько часов в компании человека-камня, и единственное, что ты от него получил – это жажда настоящих, живых чувств.

Помню, в студенческие годы творчество таких авторов, как Альбер Камю и Юкио Мисима, стало для меня таким же поразительным открытием, как книги Достоевского и Акутагавы, которыми я когда-то зачитывалась в школе, а позже что-то похожее испытала, познакомившись с текстами Стейнбека, Дадзая и некоторых других... Долгое время я не могла объяснить даже близким друзьям, что именно меня так привлекало в этих далеко не самых очаровательных, увлекательных или жизнеутверждающих произведениях. Разве что через них я всегда ощущала удивительно созвучное моему собственному авторское мировосприятие. А это само по себе такая сложная и абстрактная вещь, которая, в отличие от конкретных фактов или всем понятных эмоций вроде радости или грусти, очень плохо облекается в словесную форму. Лишь много лет спустя мне открылась простая истина: все перечисленные личности принадлежали к типу INFJ — и это разом объяснило и мой восторг, и непонимание со стороны окружающих, которое распространялось и на меня, и героев этих книг, и на сами произведения в целом.

К этому времени, правда, возникла другая проблема: далеко не все идеалы и воззрения когда-то горячо любимых писателей оказались приемлемы для меня нынешней. Так, например, стало сложно закрывать глаза на националистические взгляды Мисимы или крайне радикальные высказывания того же Достоевского. Теперь я боялась разочароваться и в Камю, и не в последнюю очередь по этой причине не бралась его перечитывать. И совершенно зря!

Оказалось, Камю со своей дебютной повестью «Посторонний» всё так же прекрасен (в той специфичной манере, что свойственна всем авторам-INFJ). Более того, в этот раз меня удивило ещё больше совпадений в самых мелких деталях, о которых я даже не подозревала при первом прочтении (в своё время что-то похожее случилось с «Исповедью маски»). Так, например, на похоронах собственной матери в глазах окружающих я наверняка выглядела не менее отстранённой, чем герой повести Мерсо. Я точно так же испытывала неловкость в присутствии незнакомцев, а раз «излить душу» всё равно не было возможности, то и подходить к гробу желания не возникло. Да, между главным героем Мерсо и его матерью, очевидно, и вовсе не было никакой эмоциональной связи (возможно, это автобиографическая деталь: известно о чёрствости, которую мать самого Камю проявляла по отношению к сыну), в то время как я просто хотела оставить в памяти образ вечно прекрасной и живой женщины, а не жалкого иссушенного тела… но посторонним этого не объяснишь, и сотрудница крематория, три раза пытавшаяся вручить мне свечку и в конце концов получившая гневную отповедь — совсем в духе того отпора, что на последних страницах Мерсо даёт зашедшему в камеру священнику, — до конца церемонии зыркала на меня как на материализовавшееся исчадие Ада. Уверена, доведись ей выступать свидетелем на моём суде, она точно так же обвиняла бы меня во всех смертных грехах, включая полную бесчувственность, безнравственность и вот-это-вот-всё... В то время как большинство из тех, кто знаком со мной лучше, наверняка не преминули бы упомянуть мою искренность и доброту , не говоря уже о редкой скромности ;))), — совсем в духе того, как про Мерсо отзывался его сосед старик Саламано.

Кстати, образ чудаковатого Саламано — постоянно ругающего свою собаку последними словами, но на деле искренне к ней привязанного, — прекрасно иллюстрирует тот факт, что зачастую окружающие замечают в человеке лишь «внешние углы», а не то, что на самом деле скрыто за фасадом. Что ж, мир вообще полон абсурда, и ситуации, подобно описанной в книге, когда героя судят вовсе не за само преступление (убийство араба), но за внешнее несоответствие общественным ожиданиям, — не только не редкость, но чуть ли не «норма жизни».

Вообще одна из центральных для Камю тема абсурда гораздо лучше раскрылась для меня именно сейчас, при перечитывании, когда перед глазами у меня стояли не отдельные фрагменты творческой биографии писателя, но панорама целой эпохи. Разумеется, ещё в университете я читала программный «Миф о Сизифе», где Камю выдвигает три возможных решения проблемы абсурдности жизни, так или иначе заканчивающейся смертью («Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, — это значит ответить на основополагающий вопрос философии»): отказаться играть по таким правилам и просто «самовыпилиться»; убежать в «иллюзию повседневности» или придумать себе какое-нибудь другое утешение (вроде религии); наконец, найти в себе мужество принять сей факт как данность и жить с этим осознанием («Лишиться надежды ещё не значит отчаяться»).

Но лишь теперь, взглянув на творчество Камю в контексте событий того времени, я поняла, что так тревожило автора и против чего на самом деле он так взбунтовался: катастрофа Первой Мировой и её последствия, чудовищно несправедливое отношение французского государства к арабам и берберам на аннексированных территориях, не говоря уже о законе об «интернировании граждан еврейской национальности», принятом во Франции режимом Виши в 1940 году… и прочее, и прочее. Все эти противоречия между идеалами государства и гражданской позицией самого Камю не могли не найти отражения в творчестве писателя. Именно из этого абсолютно логично вытекает яростное неприятие автором института смертной казни, о чём оставшийся наедине со своими мыслями герой много рассуждает в «Постороннем».

Пожалуй, можно было бы вспомнить и другие затронутые автором темы, но я не вижу большого смысла делать это в формате глубоко личного отзыва: «Посторонний» не то произведение, которое стоит совать под нос всем и каждому, к тому же читатель, как мне представляется, либо уже «на одной волне» с автором (как было в моем случае), либо нет — и тогда этого уже не исправить, да и не стоит. Я и сама, несмотря на то что финальный монолог Мерсо-Камю дочитывала чуть ли не со слезами восторга (и это не метафора), ту же «Чуму», например, пока перечитывать не возьмусь.

Доброй ночи, Альбер. Знаете, в прошлый раз, познакомившись с Вами, я подвела этому итог в диалоге с самой собой. Сейчас мне почему-то захотелось поговорить с Вами. Что, по сути, то же самое, ведь Вы меня не слышите и уж точно не читаете, но... А вдруг?

Признание первое.
Мне жутко не нравится Ваш стиль, господин Камю. Возможно, кого-то в Вашем творчестве и привлекает эта сухость и отстраненность, но у меня на такое аллергия. Стопроцентная.

Признание второе.
Альбер, но ведь это всё уже было! И не раз было. Не знаю, где я это видела. Может, у Сартра, пусть он и позже написал то самое, где могла видеть. Но ведь написал совсем иначе, ближе мне, лучше, и... Хотя, пожалуй, не стоит вообще это сравнивать.
Может, видела во снах, после которых просыпалась ещё более уставшей, чем ложилась.
Может, в обрывках каких-то произведений. Или у Достоевского...
Не суть, Альбер, это всё уже было.
Ах, да, ещё в Вас до неприличия громко кричит плохо спрятанный Кафка.

Признание третье.
Но было не так, господин Камю, тут Вы правильно неодобрительно покачали головой.
Знаете, мне не нравилось на протяжении всей повести. И только монолог слепого сердца главного героя все расставил по своим местам. И нет, он не перестал казаться мне картонкой, серой массой с капелькой света внутри. Знаете, Камю, когда он плавал, я все время боялась, что соленая морская вода растворит беднягу, что, уйдя бороздить морские просторы, он попросту никогда не вернется. Почему он такой? Безжизненный, чёрт возьми. Зачем Вы сделали его именно таким? В нём ведь что-то есть, что-то неуловимое. Как он таким стал? Почему ему настолько все равно? Вопросы риторические, господин Альбер, не нужно так загадочно улыбаться.

Признание четвёртое.
В Вас тоже есть что-то, мне пока что неподдающееся, Камю. Ощущение, словно я очень хочу кушать, передо мной стоит накрытый всякими вкусностями стол, но как только я беру в руку, например, яблоко, оно превращается в пустоту, а где-то за стеной слышится злорадный смех.

Риторические вопросы.
Почему именно "Посторонний"? Кому он "Посторонний"? Себе? Всем? Жизни? Миру?
Зачем были те дополнительные четыре выстрела? И почему именно четыре?
Зачем "ласковому равнодушию мира" чувство ненависти со стороны неравнодушных?
Разве же человек, не плачущий на похоронах матери, обязательно бездушен? И, кстати. Господин Альбер, он же это все из-за неё, да?
До встречи.

Это произведение оставило у меня не недоумение, а раздражение. Камю пытается придать глубину истории человека, лишённого совести и элементарного чувства ответственности, представляя его страдания как философский конфликт личности с обществом. Но я не вижу здесь никакого «экзистенциального кризиса» — только холод, безразличие и пустоту, возведённые в ранг идеи.

Главный герой не кажется мне «лишним» человеком — он просто тот, кто выбрал жить без чувств, без смысла, без участия. И этот выбор он делает сам. Никто не виноват в его внутренней пустоте, и искать в ней философию — значит оправдывать бездушие.

Для меня «Посторонний» — не книга о свободе, не притча о человеке в абсурдном мире, а просто история о безответственности, поданной с претензией на глубину. Камю, возможно, хотел заставить задуматься, но оставил лишь ощущение бессмысленности и отвращения к герою, которому, по сути, не о чем страдать.

Всё произведение главный герой мне казался каким-то инфантильным и везде, как говорится, ни к месту. Он, вроде, был и со всеми, но при этом везде был сам по себе. Посторонний, безэмоциональный и безучастный даже в своей жизни:
- девушка признается в своих чувствах и хочет замуж? Скажу, что не люблю, но жениться можно, раз ей хочется;
- умерла мама? Ну случается. Очередной эпизод жизни, просто прожитый день, зато +1 выходной в копилку!;
- сосед избивает свою любовницу? С кем не бывает? Хочет написать ей письмо с угрозами? Ну окей;
- убил человека? Погода такая, так случайно вышло. Не верю, что за такое может грозить смертная казнь, ничего ведь колоссального не произошло...

Всё это равнодушие главного героя заставляет задуматься о своей жизни и поступках. Жизнь идет, но не следует сильно драматизировать происходящие событие, но и оставаться безучастным, равнодушным к людям и миру, что тебя окружает, тоже не стоит. Жизнь идёт и нужно наслаждаться её моментами, проживать дни, а не просто быть.