Рецензия на книгу

• 

  tbheag22 сентября 2025 г.

  «Посторонний» и я

  Помню, в студенческие годы творчество таких авторов, как Альбер Камю и Юкио Мисима, стало для меня таким же поразительным открытием, как книги Достоевского и Акутагавы, которыми я когда-то зачитывалась в школе, а позже что-то похожее испытала, познакомившись с текстами Стейнбека, Дадзая и некоторых других... Долгое время я не могла объяснить даже близким друзьям, что именно меня так привлекало в этих далеко не самых очаровательных, увлекательных или жизнеутверждающих произведениях. Разве что через них я всегда ощущала удивительно созвучное моему собственному авторское мировосприятие. А это само по себе такая сложная и абстрактная вещь, которая, в отличие от конкретных фактов или всем понятных эмоций вроде радости или грусти, очень плохо облекается в словесную форму. Лишь много лет спустя мне открылась простая истина: все перечисленные личности принадлежали к типу INFJ — и это разом объяснило и мой восторг, и непонимание со стороны окружающих, которое распространялось и на меня, и героев этих книг, и на сами произведения в целом.

  К этому времени, правда, возникла другая проблема: далеко не все идеалы и воззрения когда-то горячо любимых писателей оказались приемлемы для меня нынешней. Так, например, стало сложно закрывать глаза на националистические взгляды Мисимы или крайне радикальные высказывания того же Достоевского. Теперь я боялась разочароваться и в Камю, и не в последнюю очередь по этой причине не бралась его перечитывать. И совершенно зря!

  Оказалось, Камю со своей дебютной повестью «Посторонний» всё так же прекрасен (в той специфичной манере, что свойственна всем авторам-INFJ). Более того, в этот раз меня удивило ещё больше совпадений в самых мелких деталях, о которых я даже не подозревала при первом прочтении (в своё время что-то похожее случилось с «Исповедью маски»). Так, например, на похоронах собственной матери в глазах окружающих я наверняка выглядела не менее отстранённой, чем герой повести Мерсо. Я точно так же испытывала неловкость в присутствии незнакомцев, а раз «излить душу» всё равно не было возможности, то и подходить к гробу желания не возникло. Да, между главным героем Мерсо и его матерью, очевидно, и вовсе не было никакой эмоциональной связи (возможно, это автобиографическая деталь: известно о чёрствости, которую мать самого Камю проявляла по отношению к сыну), в то время как я просто хотела оставить в памяти образ вечно прекрасной и живой женщины, а не жалкого иссушенного тела… но посторонним этого не объяснишь, и сотрудница крематория, три раза пытавшаяся вручить мне свечку и в конце концов получившая гневную отповедь — совсем в духе того отпора, что на последних страницах Мерсо даёт зашедшему в камеру священнику, — до конца церемонии зыркала на меня как на материализовавшееся исчадие Ада. Уверена, доведись ей выступать свидетелем на моём суде, она точно так же обвиняла бы меня во всех смертных грехах, включая полную бесчувственность, безнравственность и вот-это-вот-всё... В то время как большинство из тех, кто знаком со мной лучше, наверняка не преминули бы упомянуть мою искренность и доброту , не говоря уже о редкой скромности ;))), — совсем в духе того, как про Мерсо отзывался его сосед старик Саламано.

  Кстати, образ чудаковатого Саламано — постоянно ругающего свою собаку последними словами, но на деле искренне к ней привязанного, — прекрасно иллюстрирует тот факт, что зачастую окружающие замечают в человеке лишь «внешние углы», а не то, что на самом деле скрыто за фасадом. Что ж, мир вообще полон абсурда, и ситуации, подобно описанной в книге, когда героя судят вовсе не за само преступление (убийство араба), но за внешнее несоответствие общественным ожиданиям, — не только не редкость, но чуть ли не «норма жизни».

  Вообще одна из центральных для Камю тема абсурда гораздо лучше раскрылась для меня именно сейчас, при перечитывании, когда перед глазами у меня стояли не отдельные фрагменты творческой биографии писателя, но панорама целой эпохи. Разумеется, ещё в университете я читала программный «Миф о Сизифе», где Камю выдвигает три возможных решения проблемы абсурдности жизни, так или иначе заканчивающейся смертью («Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой или она того не стоит, — это значит ответить на основополагающий вопрос философии»): отказаться играть по таким правилам и просто «самовыпилиться»; убежать в «иллюзию повседневности» или придумать себе какое-нибудь другое утешение (вроде религии); наконец, найти в себе мужество принять сей факт как данность и жить с этим осознанием («Лишиться надежды ещё не значит отчаяться»).

  Но лишь теперь, взглянув на творчество Камю в контексте событий того времени, я поняла, что так тревожило автора и против чего на самом деле он так взбунтовался: катастрофа Первой Мировой и её последствия, чудовищно несправедливое отношение французского государства к арабам и берберам на аннексированных территориях, не говоря уже о законе об «интернировании граждан еврейской национальности», принятом во Франции режимом Виши в 1940 году… и прочее, и прочее. Все эти противоречия между идеалами государства и гражданской позицией самого Камю не могли не найти отражения в творчестве писателя. Именно из этого абсолютно логично вытекает яростное неприятие автором института смертной казни, о чём оставшийся наедине со своими мыслями герой много рассуждает в «Постороннем».

  Пожалуй, можно было бы вспомнить и другие затронутые автором темы, но я не вижу большого смысла делать это в формате глубоко личного отзыва: «Посторонний» не то произведение, которое стоит совать под нос всем и каждому, к тому же читатель, как мне представляется, либо уже «на одной волне» с автором (как было в моем случае), либо нет — и тогда этого уже не исправить, да и не стоит. Я и сама, несмотря на то что финальный монолог Мерсо-Камю дочитывала чуть ли не со слезами восторга (и это не метафора), ту же «Чуму», например, пока перечитывать не возьмусь.

  14

  521