Антология мировой детской литературы. Том 2 (Г – Д)

Когда открываешь Джерома, то ждёшь Джерома, но "Историях" он очень далек от самых громких своих шедевров. Одновременно он тот же и не тот же. Да, остроумия и своеобразия здесь выше крыши, но нет того накала и смеха. Если "Трое в лодке.." читаешь запоем, и потом с друзьями говоришь что-то вроде "помнишь, про сыр" - и все начинают укатываться, то здесь даже особо примечательных моментов и не найти.
За рождественской атмосферой тоже явно не сюда: у нас традиции вспоминать привидения нет, поэтому рассказы довольно абстрактные, а в остальном это обычный ужин с куролесящими родичами. Сами рассказы довольно монотонные, благо их мало и читаются в один присест.

Это замечательная пародия Джерома К. Джерома на святочные (рождественские) рассказы, ставшие популярными в Викторианской Англии.
Несколько джентельменов в сочельник уютно расположились у камелька и слегка перебрав пунша пытаются рассказать друг другу « страшные» и ужасно «правдивые» истории о привидениях. И , конечно, это все было восхитительно смешно и забавно.
А что собственно мы ожидали другого от автора неподражаемого романа о путешествии трёх неизлечимо больных?
Я смеялась до слёз. Чего и вам желаю, друзья.

Первой книгой Нового 2021 года, для меня стала «Щелкунчик»
Подумала, что история Гофмана идеально подойдёт для создания предновогоднего/предрождественского настроения️
И не ошиблась.
Щелкунчика читала под Рождественской елкой книга чудесная...волшебная...таинственная.....захватывающая...., очень праздничная..и торжественная...
Чудо начинается со сказки...
Итак, Христиан Элиас Дроссельмейер - старший советник суда, крёстный Фрица и Мари, игрушечных дел мастер, часовщик, сказочник и просто волшебник... Рождественский сочельник, дети в предвкушении подарков, а самые интересные, конечно, сделает своими руками мастер на все руки Дроссельмейер.
История всем знакомая. Но я не подозревала, что автор не только придумал сложную многоступенчатую структуру для своей сказки, но рассказал её таким лёгким языком, пересыпал шутками и остротами, что понимаешь - эту сказку надо читать!
Она напоминала мне матрёшку: сказку, внутри которой сказка, скрывающая ещё одну сказку (о крепком орешке), а потом ещё одну о сладкой конфетно-пряничной стране с дивным городом Конфетенбургом...
Все сказочные истории переплетались, сливались и соединялись в один главный рассказ - о доброте, преданности, любви.
Лишь настоящая любовь может творить чудеса

Вроде бы совсем небольшой, простенький рассказ. И казалось бы романтическая история со счатливым концом - такое "сладкое чтиво", но на деле совершенно не так.
Видимо мастерство автора делает этот рассказ вполне жизненной историей. И казалось бы он совсем маленький, но воспринимается как полноценный жизненный эпизод, очень много чем наполненный. Как изображены отношения, мысли героев, ты оказываешься вовлечен в эту историю, сопереживаешь героям, буквально становишься на их место. Такое ощущение, что ты увидел кусочек жизни, тяжелой, нелегкой, и даже счастливое окончание не изменяет этого, не кажется фальшивым.

Когда еще руки дойдут до «Серапионовых братьев», а перечитать культовую сказку – всегда с удовольствием. В переводе И. Татарниковой блистательное ехидство Эрнста Теодора Амадея Гофмана каждый раз открывает потайные донья искусной литературной шкатулки. Например, только сейчас стало очевидным, что рассказчик упоминает кота Мурра. И таким образом увязывает произведения в одну авторскую вселенную еще до того, как это стало мейнстримом.

Но самое любимое в сказке – это средневековые грубости, которые Гофман изящно протаскивает в гостиную добропорядочного чиновника. Здесь полно забавных ритуалов, а Кукольное царство –и вовсе жесткая пародия на рококо, которому сегодня наследует гламур. Детская наивность и готический страх, деконструкция и морализаторский пафос – атомная смесь, в которой каждый читатель может запрыгнуть на свой уровень восприятия.

«Сказка о твердом орехе» - шедевр в шедевре. Помимо того, что Гофман искусно сплетает вымысел и действительность, едко и коварно запутывая читателя в рассказываемых историях и их проекциях на реальность, это неподражаемый образец сказочной деконструкции. Мощный сарказм черпает вдохновение в бесстыдном средневековье, когда королева сама рубит колбасы, а король впадает в ипохондрию, почувствовав недостаток сала. Королевское самодурство – частый прием в народном сказительстве. Но у Гофмана персонажи обретают полнокровные человеческие черты, которые не заслоняет безудержный и горьковатый смех. Формально соблюдая приличия, писатель замаскировал пикантные аллюзии, в том числе и на политику. Гротеск рисует царство террора, из которого исчезает милосердие, и кровная месть ослепляет, лишает разума. Отчасти здесь есть и свифтовские мотивы в соотношении объемов, сопоставления масштабов причины и последствий конфликта.

Не удивительно, что сказка стала конфетно-кружевным символом Рождества. Ведь здесь есть чудеса, творимые добрым сердцем и вечная мечта всех детей быть принцами и принцессами. Хотя Гофман исподтишка ставит вопрос о том, является ли внешняя красота обозначением красоты внутренней, по умолчанию считается, что благополучный итог – когда есть и то, и другое. Но ведь сложно не заметить иронию в финале, когда вновь перемешиваются потусторонние фантазии и повседневность. Мари, которая внезапно доросла до свадьбы, получает не награду за свое сострадание уродцу, а какое-то карикатурное видение.

Кстати, художник Роберт Ингпен не делает Мари красавицей. Возможно, этой девочке еще предстоит стать принцессой, но непослушные соломенные волосы, болезненно-бледная кожа, маленький носик указывают на вычитанную из текста неврастеничность. В версии Ингпена Мари не единожды болеет после приступа ночного кошмара, а будто постоянно находится на грани жизни и смерти. Отсюда и медиумические способности. Правда, не всегда художник так трепетно читал сказку. Например, доломан на Щелкунчике не фиолетовый, а клишированный красный. Да и на голове не шапка рудокопа, изначальный образ игрушки, а монархическая корона (и вот тут фиолетовый бархат!). Глазки у изуродованной Пирлипат не зеленые, а воспаленно-красные. На руку победившего Щелкунчика Ингпен не стал надевать золотые коронки, хотя сабля патетически окровавлена. И самое интересное в работе художника над сказкой не цветные иллюстрации, а карандашные наброски. На них гораздо больше подробностей и они напоминают раскадровки или эскизы костюмов и грима для театральной постановки. Все они настолько замечательные, выразительные, действенные, что хотелось бы однажды увидеть их воплощенными на сцене. Всегда искусный стилизатор с без труда узнаваемой манерой, Ингпен передал не только романтический дух начала XIX века, но и отдал дань балету. На одной из иллюстраций есть целая галерея мышей в танцевальных позах. И это, кстати, тоже часть сценической культуры – фантастических балетов, торжествовавших в XVIII веке и возродившихся в начале XX столетия.

При первом прочтении во времена универа книга показалась ужасной скучищей. А оказалось, для прочувствования прелести этой сказки мне не хватало таких важных факторов как предновогодняя пора и увлечённый маленький слушатель. Теперь сюжетные завитки, которые при первом знакомстве казались скучными и нелепыми, заиграли для меня новыми фантасмагоричными красками.

Вся компания новогодних праздников обостряет восприимчивость к волшебным историям. В случае же со сказками, где хоть как-то присутствует зима, восприимчивость доходит до высшей стадии. Холод и ёлка вокруг, холод и ёлка в книге, и вот уже две реальности сливаются в одно полусказочное пространство, в котором мы существуем, пока не убрана на антресоль последняя ёлочная игрушка. И как тут не очароваться старинными куклами, игрушечными замками и живописной страной сладостей, когда вечернее чтение чередуется с днями, в которых походы по магазинам игрушек и фейерия расписных пряников и шоколадных фигурок!

Чтение вслух мотивирует расставлять акценты, а желание правильно подобрать интонацию побуждает искать характерные черты персонажей и проникаться обстановкой, в которой разворачивается действие. Реакции слушателя усиливают эффект погружения в историю. Одно дело в одиночестве читать о коварнстве мышиного рода, и совсем другое, при упоминании о некой королеве мыши услышать комментарий, произнесённый взволнованным, значительным шёпотом: "мам, это Мышильда".

вероятно, чтобы книга прошла под знаком пяти звёзд, нужен был ещё один существенный, но невозможный в данных условиях фактор: моё собственное детство. И хоть мы с книгой слишком поздно встретились, встреча наша была тёплой и праздничной.

Давно поглядываю на "Отверженных", частью которых является эта история, но поглядываю с опаской - может быть из-за объёма, несмотря на свою любовь к французским классикам. А теперь точно знаю - буду читать. Язык и стиль автора прекрасен, описаний много, но они живые и яркие, герои очень колоритные. В этой истории почти нет полутонов - зло - это зло, а добро - это добро в чистом виде. И сама история маленькой девочки, оставленной матерью в семье, где с ней ужасно обращались, не может не вызвать эмоций, тем более что все её злоключения расписаны очень подробно. Но хорошо, что все закончилось хорошо, во всяком случае девочка вырвалась из этой клоаки. Надеюсь, что в "Отверженных" можно будет узнать о её дальнейшей судьбе.

Что же я помню о "Мальчике"? Сюжет? Там в конце он разбивается, кажется. Очень грустно. Читать такие рассказы в детстве было... ну, как сказать? Не особо весело. Не особо интересно. Не особо "желательно". В том смысле, что читать "нужно было" подобные рассказы. "По программе". Про тяжелую жизнь детей. При царизме.
Почему-то осталась в памяти серая бумага книжки, дополнившая едва ли оптимистичный настрой на чтение. Какие-то торопливые, а потому бедные иллюстрации. Одним словом, хотелось поскорее всё это дело по-быстрому завершить. И надо сказать прямо - получалось! Исключительно хорошо получалось.