Валькирия

Раньше в моём туле жили все немудрёные охотничьи стрелы: широкие срезни — на волка, двузубые — на утку и гуся, тяжёлые, с длинным жалом — на лося… Теперь я носила с собой грозные боевые, и тоже было из чего выбирать. Стрелы укладывались в колчаны перьями вверх, и каждую пяточку отличала пёстрая краска. Чёрная — там широкие лезвия, жадно пьющие кровь. Красная — гранёные жала, способные разыскать малую щёлку между пластинами броней, раздвинуть звенья кольчуги… Были ещё подобные маленьким долотцам — раскалывать окованные щиты и крепкие шлемы. Были подобные полумесяцам — резать снасти на близящейся лодье, ронять парус на головы врагам… Подумав, я вынула три гранёные и одну положила на тетиву.

Вот занятно! Наверное, не я одна, любой человек по­стоянно как бы зрит себя со стороны. И я не о поступках — о внешнем обличье. Когда мы с ребятами брали мечи и тешились поединками, я знала себя рослой, крепкой, широкоплечей. И хотелось вести себя, как пристало воину, живущему в дружинной избе. Совершать что-то смелое. Сильное… А потом шла смотреть девичий танок, и куда только пропадала моя гордая удаль, моя воинская стать! Даже косточки вдруг истончались по-девичьи, делались нежными и прозрачными. Я вдруг радовалась, что здесь были воины, которым я никогда не дотянусь и до плеча. Я ощущала себя тоненькой, хрупкой, хотелось не меч из ножен хватать — опускать долу глаза и робко краснеть, плести длинную косу и замирать с бьющимся сердцем… ждать неведомого жениха…

Я наловчилась драться — парни-ровесники меня обходили, предпочитая возиться между собой. Старые гридни порой приходили размяться, помучить нас, молодых, и мяли как следует, а мне казалось — вполсилы. Я дважды вывихивала левую кисть, приучаясь драться мечом, но Славомир больше не сыпал едкими шуточками, гоняя меня вдоль забрала, туда и сюда. А Хаген удовлетворённо кивал, добавляя песочку в мешки, которые я держала в вытянутых руках.

…Всё так, но здесь мы играли, а в бою будут стараться убить.

Я пыталась представить, как это случится. Лучших воинов и самого воеводу пятнали страшные шрамы, и каждый шрам был когда-то живой, стонущей болью. Меня однажды схватил за ногу волк, вспорол меховые штаны. Двое корелов, приведённые Молчаном, на руках отнесли к себе в дом, зашили бедро. Я натерпелась тогда, думала — до старости хватит. Теперь понимала: в бою будет во сто раз больней и страшней. Вопьётся железо, разрубит кости топор, занесённый беспощадным врагом… отлетит прочь рука, только что убиравшая волосы за ухо, покатится незнакомым обрубком, никогда больше не шевельнёт ловкими послушными пальцами… Или нога в новеньком сапоге, как у Плотицы, когда его ударили под щит. Ссекут голову с плеч — буду я ещё что-нибудь понимать, ко­гда мой затылок легко стукнет о доски, метнёт по палубе косу, так никем и не расплетённую?.. А в плен возьмут и распознают, что девка?..

А будет судьба, и я кого-нибудь уложу перед тем, как свалят меня.

Я стреляла зверей, но они не сердились. Я знала. Я била без промаха: звериные души легко возносились в ирий, и Дочь с Матерью скоро дарили им новую плоть, позволяли опять родиться в тёплом гнезде… А человек? Мне снились жуткие сны: я разила мечом, и поникал наземь заруб­ленный, и, падая, всё не сводил с меня глаз, уже полных чего-то, неведомого живым…

Словенин всю жизнь живёт подле дерева. Рождённый в бревенчатой клети, набирается силы в уютной липовой люльке, а из святого угла, сквозь печной дым, присматривают за несмышлёным строгие деревянные лики. Потом, подрастая, усаживается на тёсаную лавку, за дощатый стол, берёт звонкую кленовую ложку. Взрослея, гнёт можжевеловый лук, колет ровные берёзовые стрелы, опускает в колодезь сработанную из дуба колоду, хранящую зимний лёд до маковки лета… и наконец затворяется в последний дом-домовину и мчится в небо на резвом коне, возникающем из смоляных брёвен костра… а над пеплом скоро встаёт новая жизнь — кудрявая, в полновесных гроздьях рябина. И так века и века, сколько помнят старые люди.

Там у светца сидела с шитьём самая младшая дядькина жена, пригожая и молоденькая, на три лета младше меня. Она подняла глаза и улыбнулась робко и ласково. Мы баловали её и любили, но меньшица в семье всегда вроде чернавки, уж во всяком случае пока не родит первого сына. Не при нас это заведено и даже не при наших отцах, не нами окончится.

Дядька взял её совсем недавно, нынешней осенью. Пускай, мол, все видят — вождь рода не одряхлел. Вождю нельзя одряхлеть: кто становится равнодушен к жене, уже больше не может дать своим охотникам удачу в лесу, земле — плодородие… А умрёт — юная жена отойдёт старшему сыну, ведь она ему не мать.

Теперь её живот понемногу круглился, и в улыбке светила тайная гордость: кто угоден Богам более женщины, несущей в себе новую жизнь!

Летние облака плыли над вершинами леса, предвечернее солнце понемногу их золотило. Облака сходились и расходились, а меж ними светила бездонная синева. Вот синий разрыв меж двух белых комков стал похож на токующего глухаря: не всякая человеческая рука сумела бы так вывести распущенные крылья, изогнутую шею птицы, закинутую головку… А вот зыбко возник вдалеке насторожённый, принюхивающийся вепрь… Облака сметанились, их края теряли чёткость и понемногу смыкались. За такими облаками частенько следуют страшенные тучи.