Валькирия

В мире мёртвых слепы живые, слеп и вышедший из-за черты, только кривому оборотню хорошо в обоих мирах, затем что у него на каждый мир по руке, по ноге и по глазу.

И лишь ночью, когда небу кажется, что люди уснули и не подсмотрят, – ушедшее хочет вернуться. Глядят, глядят небесные очи, и тянется к ним душа человека, вот-вот что-то поймёт…

Тихий снег мне казался тихой старческой лаской Неба и Земли. Всё отшумело, юность гроз, лето зрелости и осень спелых плодов. Осталось лишь гладить друг другу сивые кудри, воспоминая добро…

… кто-то ведь слышит каждое наше слово, даже не произнесённое, запоминает поступок, которому, кажется, не было видоков…

Из-под деревьев, суля пригожий денёк, тянулись седые пряди тумана – солнце ещё не думало восходить, но в воздухе разливалось смутное предчувствие света, и туман едва заметно мерцал, вползая наверх по шершавым влажным стволам. Вот в такое время и совершаются на земле чудеса.

Даждьбог немигающим глазом смотрел из за вершин, а во мне играла смелая, праздничная, задорная сила – как всегда, когда преодолен труд и мнится, будто иначе быть не могло, и хочется посмеяться над собственными сомнениями и страхом, и даже чуточку жаль, что испытание уже позади: повторится ли ещё раз такая победа, такое ощущение крыл за спиной?

Моё вешнее солнце было бы им огоньком на болоте, ведущим в трясину с проторённой, надёжной тропы. А мне их ясная жизнь была вовсе не жизнью – сном тяжким вроде того, что мучил Злую Берёзу... Не могу лучше сказать.

Глядя на море, я мечтала о необыкновенном. У мечты не было внятного облика – просто хотелось не то бежать куда то, не то взмахнуть нежными крыльями – и лететь... Не могу лучше сказать.

Благо всякому, кто со светлой совестью опускает ложку в котёл: ем - своё!

У мечты не было внятного облика - просто хотелось не то бежать куда-то, не то взмахнуть нежными крыльями - и лететь...

…Кто не слыхал о страшных мечах, способных разить по собственной воле? О тех, что вещают человеческим голосом, предвидя близкую рать и гибель хозяина, и отказываются уходить в ножны, пока не отведают крови?

Их закапывают в курганы, но даже из-под земли они продолжают тянуть к себе отчаянных, готовых на всё…

Мой меч защитит меня в битве, а понадобится, и в суде, если снова вздумают оговорить. Ночами он будет висеть надо мной на стене, отгоняя тяжкие сны. А от меня потребуется одно – чтобы не ржавел он от сырости, от небрежения или бесчестья.

Мечи рождаются в кузницах. Иногда сразу – заклятыми. Наверное, страшно ковать такие мечи. Всё равно что рожать и растить сыновей нарочно для мести. Мне об этом рассказывали, но сама бы я не смогла. А впрочем, всё без толку рассуждать, смогла, не смогла бы, ведь это смотря какая обида, может, меня ещё толком-то не обижали…

У всякого меча своя повадка, свой нрав. Мой был чистым младенцем, он не помнил и не знал ничего. В нём ещё не поселилась душа, не завелась та особенная холодная жизнь, присущая старым мечам. Душа вникнет в него с кровью, которую мне удастся пролить. Мой меч станет таким, каким я его сделаю. А можно ли доискаться чести оружием, принявшим кровь и недоуменную муку безвинного?...