Прага

Вот тебе, приятель, и Прага,
Вот тебе, дружок, и Варшава...
А.Н. Башлачёв.

Артур Филлипс провёл в Венгрии годы с 1990-го по 1992, решая вопросы рекламы, недвижимости, джаза, ликвидации использованных презервативов. С большим удовольствием читала бы про ликвидацию презервативов, если в них автор разбирается.

В постсоветском Будапеште прозябают четверо молодых американских специалистов: журналист, преподаватель английского, бизнесмены. Ходят по кафешкам и рок-клубам, вяло спорят, вяло сходятся-расходятся, играют в салонные игры постмодернистского толка (если бы Фердыщенко был постмодернистом)... Один из американцев знакомится с пожилым издателем-реэмигрантом, и роман обращается к историческим реалиям, а российский читатель начинает чесать репу.
Венгры - все! - изображены в одну краску: серую. Некоторой похвалы с поправкой на прекраснодушный идеализм удостаивается диктатор Хорти. Для полноты освещения нацвопроса упомянут бухой в зюзю тип, которого представили как словенца, а он взревел дурниной: "Я серб! Серб! Серб!", его уже и не слушали, а он всё ревел. Что до русских - какая там краска. Окунул кисть в помойку и нарисовал. Немцы, дескать, всего-навсего убивали, а русские свиньи (чего уж сразу не russische Schweine?) и убивали, и грабили, прерываясь только на изнасилования. Освещение событий 1956 года - сущий апофеоз войны по Верещагину: озверевшие от собственной безнаказанности чингисхановские орды давят танковыми гусеницами юношей и девушек, вооружённых пукалками. Сцена допроса, позаимствованная из мемуаров Валерии Новодворской, сетованья о канувшей в небытие Австро-Венгрии... Ненавистный Союз наконец-таки гикнулся, ура, господа, и пошли картины ещё безрадостнее. Русские свиньи в обтрёпанных шинелишках выводят свои танки - едва ли не те самые, подавлявшие восстание 1956 года, с военных баз. В магазинах - шаром покати. Официантки, подумать только, не улыбаются. Серая масса мадьяр осталась серой массой мадьяр - агрессивной, угрюмой, бурлящей на своём мозголомном наречии. И такая детская обида - надо же, мы пришли дать им волю, а они...
По поводу американских героев "Праги" - хочется взять которого-нибудь из них за лацканы и хорошенько потрясти. Очнитесь, - сказать, - очухайтесь! Вы точно так же будете трепаться ни о чём, крутить пошлые романчики, затевать пети-жё и с тревогой вглядываться в лица местных жителей, секс с которыми как с представителями бывшего соцлагеря воспрещён особым военным циркуляром - и в Будапеште, и в Бухаресте, и в Варшаве, и в Братиславе, и в Праге, упомянутой в заглавии, и нигде кроме. Вам сугубо фиолетовы эти страны, эти люди, вы равных себе в них не ощущаете. Как бы это выразиться по-американски? Парни, это не ваши проблемы.

На обложке напечатано, что в сравнении с "Прагой" хемингуэевская "Фиеста" - не более чем тёмная хвастливая звёздочка. Воистину, ради красного словца не пожалеем и отца.

«Ночь напролет до самого рассвета
Бродил я по аллеям, размышляя
О глубочайших тайнах бытия.

• “Что потерял?” –

Некоторые книги легко постигаются чувствами, на волне эмоционального резонанса, некоторые же можно осилить только с помощью специально направленного когнитивного усилия. Это не значит, что в них нет эмоций, просто каждая страница требует не вдохновенного пейджридерства, а бесконечных, порой тягомотных, размышлений и осторожных погружений в чужие смыслы в надежде, что где-то там, на глубине, отыщутся свои. Или не отыщутся. «Прага» - исключительно когнитивная книга и, как всякий мыслительный процесс, дается нелегко. Не раз и не два мне хотелось отложить ее в сторону и вернуться к чтению когда-нибудь в другой раз (читай – никогда), и «взять» этот интеллектуальный вес мне удалось лишь с третьей попытки.

Кроме того, «Прага» очень мимикрична: ты старательно читаешь, время от времени узнаешь что-то до боли, до déjà vu знакомое, отзывающееся смутным ощущением родства, но не тут-то было. Как только ты начинаешь радоваться, что твои ассоциативные ключики (Венгрия, 90-е, университет им. Э. Лоранда, мадьярский «рунглиш», кубик Рубика, Дунай, паприкаш, озеро Балатон, купальня Сечени, остров Маргит, руин-пабы, Вархедь, бесконечные «köszönöm szépen» и т.п.) подошли к ее смысловым замочкам и ты уже освоился в ее пространствах, как все ускользает куда-то в сторону, становясь совершенно иным, как если бы ты заглянул за другую сторону узнаваемого и неожиданно оказался там вовсе не «своим», как ты думал, а «чужаком».

Мозаичность и внутренняя неполнота сюжета «Праги» также не способствуют легкому чтению: перед тобой неустойчивым калейдоскопическим потоком проплывают чужие истории (братья-соперники, философствующий гомосексуалист, предприимчивый космополит, строгая девушка из американской глубинки…), предыстории, отступления, аллюзии, признания. Но как только тебе кажется, что ты впрыгнул в некий герменевтический круг, вдруг оказывается, что точка твоего попадания принадлежит не одному, а сразу нескольким разным кругам, и ты себя чувствуешь, как в кольцах Барромео: вроде бы, никакие из них не соединены между собой общим смыслом и, тем не менее, все вместе они сцеплены в некую структуру, которую тебе надо постичь. Читая, ты все время в квесте, конечная цель которого тебе не видна, но контексты которого чем дальше, тем менее симпатичны (венгры – en masse невнятные и никчемные, русские – серые и озлобленные, американские морские пехотинцы – тупые пофигисты…).

Поначалу, едва открыв первую страницу этой книги, я в буквальном смысле слова упала в собственные воспоминания (вот что делает с нами совпадение времени и места!), ведь мы тоже когда-то, полагая себя большими интеллектуалами и эстетами, играли в «Искренность»! Сейчас я уже напрочь забыла, на какие темы мы врали и исповедывались, но помню, что это было довольно захватывающе и почти всегда перерастало в бесконечные и кажущиеся очень важными разговоры о нас, о будущем, о смыслах жизни, призвании, судьбах мира. «Прага» интертекстуальна и требует от читателя особой нарративной субкультуры - это подкупает, но, видимо, больше благодаря своей стилистике, чем своим сюжетам. И вспышки интереса чередуются с долгими периодами очень скучного, даже занудного, чтения. Поэтому, несмотря на краткие моменты семантического удовлетворения, я осталась от творения А. Филлипса не в восторге и даже жалею, что потратила на него немало времени. Только пыль воспоминаний поднялась со дна души и обманчиво посверкала, попав в поток солнечного света. А дальше – ничего, бесполезная фатическая болтовня.

Ух, дочитала. На самом деле книга оказалась лучше, чем ожидалось, но уж больно тягомотная. Впрочем, может я не совсем объективна, так как для меня в этой книге на первом плане был Будапешт, а истории персонажей были его фоном. Да и персонажи на самом деле отвратные, особенно девушки. Хорош был только Имре Хорват, и вообще, самое интересное в книге – это история его семьи и издательства «Хорват Киадо» с 1818 года через историю Венгрии. Хотя нет, еще хороша была старушка-пианистка Надя в джазовом клубе и её вечно выдуманные-невыдуманные истории.

Своеобразная компания американцев (+ 1 канадец) собралась в Будапеште в 1990 году: один сбежал от семьи и тяжелых воспоминаний детства (учит венгров популярному теперь английскому), другой - его брат, мечтающий безуспешно в который раз наладить с ним отношения (пишет статейки о восприятии Венгрии иностранцем), третий - рожденный в семье венгров-эмигрантов и пытающийся заработать на своей исторической родине, четвертый – канадец, всю жизнь живущий прошлым и вечно пишущий научный труд о ностальгии, и, наконец, пятый персонаж – девушка с квадратной челюстью, работающая в американском посольстве.

Тянуло американцев в Восточную Европу после падения коммунистического режима в поисках приключений и себя, видимо, не хватало им чего-то в своей истории. А многие просто хотели заработать на приватизации гос.собственности (как-то это всё очень знакомо…).

P/S/ На обложке книги очень популярная в Будапеште скульптура «Маленькая принцесса», я же, когда увидела её в первый раз, еще не знала, что она так называется, и подумала, что это какой-то шут, почему-то сидящий на берегу Дуная.
Плюс этой книги в том, что она еще раз мне напомнила, что Будапешт – очень красивый город.

О "Праге" Артура Филлипса писать трудно, потому что для меня она была очень хороша и не хороша одновременно. С первых страниц показалось, что автор интересен, пишет легко (или просто спасибо переводчику), сюжеты его не такие тривиальные и отгадывающиеся с первых страниц, как у большинства молодых авторов, герои бесприютны, а строчки насыщены не только смыслом, но и названиями музыкальных композиций, картин, именами, которые к месту, а не идут бездумным перечислением. Словом, заинтересовала меня "Прага", даже несмотря на тот факт, что в "Праге" гораздо больше Будапешта, чем столицы Чехии.

Однако было и то, что заставляло сказать себе: "Нет, это все-таки не 5, это вообще не-пойми-что". Например, странно было читать такие мысли, как "фашизм мог бы быть лучше советского режима" и другие политически размышления якобы от лица всего венгерского народа. Ну еще бы писал это венгр, обиженный социалистическими (но венгерского же происхождения) властями, как-то можно это было бы простить, принять за выстраданное. А так в устах американца это звучит всего лишь прилежно заученной другой версией истории, чтобы бы там Филлипс ни говорил о годах, проведенных в Венгрии начала 90-х.

Отдаю себе отчет в том, что мой интерес мог возникнуть лишь по причине того, что Филлипс умело компилировал стили разных писателей, которые мне нравятся. В конце концов, он сам про себя в интервью сказал: "Мой писательский стиль заимствован у большого количества любимых мной писателей — я могу назвать десятки". Я прочитаю его следующий роман, если он попадется мне в руки, но больше для того, чтобы посмотреть и понять, во что он вырос и вырос ли вообще.