Ваша оценкаРецензии
bumer238911 августа 2023 г.Здесь птицы не поют, деревья не растут...
Читать далее"Большая" проза Чехова - это был такой эксперимент. В авторе у меня сомнений нет - но отзывы внушали опасения...
Это не просто документальный роман - а такой скорее развернутый отчет о пребывании автора на острове Сахалин в качестве переписчика. Я поняла, что будет сложно - когда первая глава меня встретила подробной статьей - остров ли Сахалин вообще - ну и просто о его открытии... Такая скорее статья Большой Советской энциклопедии. Ну и - подобного будет порядочно, особенно - цифр, которые подсчитал автор. Так что - легкости, полета, юмора и фантазии от этой книги ждать не стоит.
Кажется мне, что Чехов пытался ответить (или его попросили) на вопрос: "Почему же на Сахалине не формируется колония и не налаживается быт?" Действительно - власти же согнали столько людей (каторжных, преступников), заставили их заниматься земледелием - что ж пшеницы не родится??? И Чехов отвечает - обстоятельно, развернуто, с цифрами и фактами. Я и не знала, что на Сахалине на севере вечная мерзлота и тундра, а на юге климат, сравнимый с французским. Поэтому очень тягостное впечатление осталось у автора от поездки на север - особенно в поселок Дуэ, и более оптимистичное- на юг.
Конечно, львиную долю текста занимают каторжные и их условия. Описания тюрем - просто заставляют шевелиться волосы. Ну и истории каторжных - от истории Егора, которой отведена целая глава, и который попал на каторгу - по оклеветанию. И до историй убийц и насильников. Часто автор пишет о них, как о "людях, нравственно сломленных". О тяжелой доле женщин - и преступниц, и тех, кто приехал за мужьями - не очень это приятная глава. И о детях, которых рождается так мало - но, как пишет автор, это тот бескорыстный свет и ласка, которые смогут согреть ссыльных.
Запомнилось мне описание некой народности острова - горяков. Не самые приятные люди, а уж отношение к женщинам у них... Ну и - автор отвечает на вопросы чиновников. Вы заставляете сеять пшеницу там - где самая высокая температура летом - +13, и с июля идут обильные дожди и даже ложится иней. Как неграмотно ловят рыбу - РЫБУ, которой местные воды просто кишат. Что у берегов Сахалина рыба часто помирает своей смертью - а ее вылавливают - и еще баланду варят... Что есть чиновники,которые приехали служить по долгу службы - но их крайне мало. Чехову приводили в пример самоотверженную фельдшерицу - но он ее не застал.И запомнилась мне цитата
Доглядывает за школами канцелярист, который, как король - царствует, но не управляетЭто - говорит о многом.
Оптимистичных моментов мало - но они есть. Самый яркий эпизод - когда автор переезжал на корабле в южную часть - и ему там встретилась молодая дама, которая обладала таким заразительным смехом, что
Только киты не выныривали и не смеялись вслед за неюПонравилась мне островная легенда о чиновнике Шихмачеве - который был на острове "до всего": люди верят, что, когда после извержения вулкана остров поднялся, на нем обнаружились два существа: сивуч и Шихмачев...
Автор все протоколирует - довольно хладнокровно, надеясь, что его отчеты в будущем послужат во благо. Не заламывает руки - но и не злорадствует. Пытается помочь там, где может: щупает пульс у обморочного, пытается вскрыть нарыв (а ему подают тупые инструменты). Из этого опыта - еще больше начинаешь понимать (и ценить) автора. Я так делю своих коллег: на кабинетных методистов со "сферическими детьми в вакууме" и тех, кто прошел не один класс с "40 чертенятами".
Познавательная книга - бесспорно. Но увлекательная ли?.. Даже не знаю, кому и посоветовать - не совсем тот автор, к которому мы привыкли. Хотя - думаю, такую книгу в читательском багаже тоже стоит иметь - для полноты картины мира.94689
Arleen21 марта 2024 г.Читать далееЛюблю творчество Чехова всем сердцем. Как же глубоко и проникновенно он рассказывает о человеческих взаимоотношениях! В его творчестве можно встретить произведения и о дружбе, и о любви, а данный рассказ посвящён теме отношений матери и взрослого сына, к тому же красной нитью проходит тема религии.
В "Архиерее" мне понравилось всё. И атмосфера христианских праздников и мероприятий в период Пасхи, и описание чувств и мыслей главного героя, и возможность поразмышлять над тем, как изменились отношения между преосвященным и его матерью, Марией Тимофеевной. Вообще всё в рассказе имеет отношение к религии. Например, сам главный герой, архиерей Пётр, много размышляет о лицемерии, которое видит вокруг себя. Просители готовы чуть ли не в ногах у священников валяться, когда им что-то нужно, а на самом-то деле просьбы их пустые.
Видит он и то, что его сан является преградой даже между ним и старушкой-матерью. Если раньше она вела себя с ним по-родственному, то сейчас словно благоговеет перед ним, не решается даже на "ты" к нему обратиться. Конечно, это вина не религии, а того, как сами люди воспринимают служителей церкви. Вот только Пётр (в миру Павел) совсем не радуется, заметив такую пропасть в своих отношениях с матерью.
Для меня этот рассказ не столько о последних днях жизни священника и его размышлениях, сколько о материнской любви. В финале рассказа эта мысль раскрывается: мы видим, что через некоторое время все уже забыли об архиерее Петре и быстро нашли ему замену, но в сердце матери он продолжал жить.
Прекрасное произведение, как и все остальные работы Антона Павловича Чехова.
92622
Tarakosha6 марта 2022 г.Читать далееДанная небольшая повесть рассказывает о девятилетнем мальчике Егорке, который отправлен матерью в городскую гимназию учиться. Своё путешествие в новое и неизвестное он совершает вместе с дядей и отцом Христофором.
Позади остались привычная и уютная жизнь рядом с самым родным человеком, а впереди - полная чуждого ему пока быта, обстоятельств и людей, отчего ему грустно, тоскливо и очень одиноко, несмотря на то, что на всём протяжении пути постоянно вокруг них вьются люди, да и едет он не один.На протяжении всей повести рассказывается о дороге от дома до городка, где будет учиться Егорка, которая по сути символизирует собой переход к новому, которое часто проходит через трудности, внутреннее смятение и борьбу, но благодаря этому приобретаются новые возможности и жизненный опыт.
В ходе путешествия автор много внимания уделяет людям, населяющим бескрайнюю степь, но во многом символизирующими собой всю страну, чьи колоритные образы отображают многие социальные слои населения.
Завораживающие описания степи, природных явлений, которые будут происходить во время путешествия являются не только неотъемлемой частью повести, помогающими прочувствовать внутренний мир героев, но зачастую её украшением, как и носят во многом символический характер, как та -же гроза: символ очищения и возрождения к новому.
Хотя данная повесть содержит в себе мало действия и диалогов, скорее здесь превалирует описание, которое не все любят в книгах, но написано это настолько ярко, образно, что картинка происходящего буквально встаёт перед глазами, а чтение скорее становится истинным удовольствием, помогающим
почувствовать всю силу русского слова.871,1K
Tin-tinka2 августа 2021 г.Кандалы и розги
Читать далееЧитая данную книгу, я не могла не восхищаться поступком Антона Павловича, ведь он совершил сложное, длительное путешествие, чтобы добраться на этот край света (более 80 дней пути), подробно описал быт заключенных, ссыльных поселенцев, начальства и местных аборигенов-гиляков и айно, а также провел подробную перепись населения. Для написания данного произведения Чехов изучил обширный объём материалов об острове, начиная от мемуаров первооткрывателей земли, описания климата и природных ресурсов, данные об урожайности, а также использовал метрические книги, исповедальные книги священников, записи о судебных делах, приказы и многое другое.
Здесь описывается география, история возникновения поселений, устройство городов и деревень, сравниваются условия труда и жизни в различной местности, особенности содержания заключенных и быта поселенцев, сельское хозяйство и работы в рудниках, применяемые наказания, медицина и болезни островитян, приводится описание стандартного ежедневного рациона, отношение к женщинам, как к свободным, так и к каторжанкам.
Для меня лично открытием был не столько быт заключенных, сколько описание службы солдат, условия жизни которых были не сильно лучше, чем у заключённых, а также отношение к женщинам, которые практически все были вовлечены в проституцию.
Начиная с пятидесятых годов, когда Сахалин был занят, и почти до восьмидесятых солдаты, кроме того, что лежало по уставу на их прямой обязанности, исполняли еще все те работы, которые несут теперь каторжные. Остров был пустыней; на нем не было ни жилищ, ни дорог, ни скота, и солдаты должны были строить казармы и дома, рубить просеки, таскать на себе грузы. Если приезжал на Сахалин командированный инженер или ученый, то в его распоряжение давалось несколько солдат, которые заменяли ему лошадей. «Мне, – пишет горный инженер Лопатин, – имевшему в виду ходить в глуби сахалинской тайги, нечего было и думать о езде верхом и перевозке тяжестей вьючными. Даже пешком я с трудом перелезал через крутые горы Сахалина, покрытые то густым валежным лесом, то местным бамбуком. Таким образом мне пришлось пройти более 1600 верст пешком».А за ним шли солдаты и тащили на себе его тяжелый грузСлужба была тяжкая. Люди, сменившиеся с караула, тотчас же шли в конвой, с конвоя опять в караул, или на сенокос, или на выгрузку казенных грузов; не было отдыха ни днем, ни ночью. Жили они в тесных, холодных и грязных помещениях, которые мало отличались от тюрем. В Корсаковском посту до 1875 года караул помещался в ссыльнокаторжной тюрьме; тут же была и военная гауптвахта в виде темных конур. «Может быть, — пишет врач Синцовский, — для ссыльнокаторжных такая стеснительная обстановка допускается как мера наказания, но караул солдат тут ни при чем, и за что он должен испытывать подобное наказание — неизвестно». Ели они так же скверно, как арестанты, одеты были в лохмотья, потому что при их работе не хватало никакой одёжи. Солдаты, гоняясь в тайге за беглыми, до такой степени истрепывали свою одежду и обувь, что однажды в Южном Сахалине сами были приняты за беглых, и по ним стреляли.
В настоящее время военная охрана острова состоит из четырех команд: александровской, дуйской, тымовской и корсаковской. К январю 1890 г. нижних чинов во всех командах было 1548. Солдаты по-прежнему несут тяжелый труд, несоразмерный с их силами, развитием и требованиями воинского устава. Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но, как и в прежнее время, возвращающийся с караула или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас же могут послать в конвой, или на сенокос, или в погоню за беглыми. Хозяйственные надобности отвлекают значительное число солдат, так что чувствуется постоянный недостаток в конвое, и караулы не могут быть рассчитаны на три очереди. В начале августа, когда я был в Дуэ, 60 человек дуйской команды косили сено, и из них половина отправилась для этого пешком за 109 верст.
Причем каторжанки в целом не имели выбора, их воспринимали как скот, выдавая наряду с коровами или лошадьми особо отличившимся поселенцам, или же они попадали в «гаремы» писарей и надзирателей.
Каторжных работ для женщин на острове нет. Правда, женщины иногда моют полы в канцеляриях, работают на огородах, шьют мешки, но постоянного и определенного, в смысле тяжких принудительных работ, ничего нет и, вероятно, никогда не будет. Каторжных женщин тюрьма совершенно уступила колонии. Когда их везут на остров, то думают не о наказании или исправлении, а только об их способности рожать детей и вести сельское хозяйство. Каторжных женщин раздают поселенцам под видом работниц, на основании ст. 345 «Устава о ссыльных», которая разрешает незамужним ссыльным женщинам «пропитываться услугою в ближайших селениях старожилов, пока не выйдут замуж». Но эта статья существует только как прикрышка от закона, запрещающего блуд и прелюбодеяние, так как каторжная или поселка, живущая у поселенца, не батрачка прежде всего, а сожительница его, незаконная жена с ведома и согласия администрации; в казенных ведомостях и приказах жизнь ее под одною крышей с поселенцем отмечается как «совместное устройство хозяйства» или «совместное домообзаводство», он и она вместе называются «свободною семьей».
В Корсаковском посту вновь прибывших женщин тоже помещают в особый барак. Начальник округа и смотритель поселений вместе решают, кто из поселенцев и крестьян достоин получить бабу. Преимущество дается уже устроившимся, домовитым и хорошего поведения.
Местная практика выработала особенный взгляд на каторжную женщину, существовавший, вероятно, во всех ссыльных колониях: не то она человек, хозяйка, не то существо, стоящее даже ниже домашнего животного. Поселенцы селения Сиска подали окружному начальнику такое прошение: «Просим покорнейше ваше высокоблагородие отпустить нам рогатого скота для млекопитания в вышеупомянутую местность и женского пола для устройства внутреннего хозяйства».
Отбывши срок, каторжная женщина перечисляется в поселенческое состояние и уже перестает получать кормовое и одежное довольствие; таким образом, на Сахалине перевод в поселки совсем не служит облегчением участи: каторжницам, получающим от казны пай, живется легче, чем поселкам, и чем дольше срок каторги, тем лучше для женщины, а если она бессрочная, то это значит, что она обеспечена куском хлеба бессрочно. Крестьянские права поселка получает обыкновенно на льготных основаниях, через шесть лет.
Если свободная женщина приехала без денег или привезла их так мало, что хватило только на покупку избы, и если ей и мужу ничего не присылают из дому, то скоро наступает голод. Заработков нет, милостыню просить негде, и ей с детьми приходится кормиться тою же арестантскою порцией, которую получает из тюрьмы ее муж-каторжник и которой едва хватает на одного взрослого.Изо дня в день мысль работает всё в одном направлении: чего бы поесть и чем бы покормить детей. От постоянной проголоди, от взаимных попреков куском хлеба и от уверенности, что лучше не будет, с течением времени душа черствеет, женщина решает, что на Сахалине деликатными чувствами сыт не будешь, и идет добывать пятаки и гривенники, как выразилась одна, «своим телом». Муж тоже очерствел, ему не до чистоты, и всё это кажется неважным. Едва дочерям минуло 14–15 лет, как и их тоже пускают в оборот; матери торгуют ими дома или же отдают их в сожительницы к богатым поселенцам и надзирателям.
Кроме нужды и праздности, у свободной женщины есть еще третий источник всяких бед – это муж. Он может пропить или проиграть в карты свой пай, женино и даже детское платье. Он может впасть в новое преступление или удариться в бега.Интересно было прочесть про местное начальство, про то, как эксплуатируют труд заключенных для личных целей, но, возможно, самим заключённым было намного выгоднее оказаться в услужении господ, чем на общих работах.
не сочтешь тех, которые находятся в услужении у гг. чиновников. Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько я мог убедиться, может брать себе неограниченное количество прислуги. Доктор, у которого я квартировал, живший сам-друг с сыном, имел повара, дворника, кухарку и горничную. Для младшего тюремного врача это очень роскошно. У одного смотрителя тюрьмы было 8 человек штатной прислуги: швея, сапожник, горничная, лакей, он же рассыльный, нянька, прачка, повар, поломойка. Вопрос о прислуге на Сахалине – обидный и грустный вопрос, как, вероятно, везде на каторге, и не новый. В своем «Кратком очерке неустройств, существующих на каторге» Власов писал, что в 1871 г., когда он прибыл на остров, его «прежде всего поразило то обстоятельство, что каторжные с разрешения бывшего генерал-губернатора составляют прислугу начальника и офицеров». Женщины, по его словам, раздавались в услуги лицам управления, не исключая и холостых надзирателей. В 1872 г. генерал-губернатор Восточной Сибири Синельников запретил отдачу преступников в услужение. Но это запрещение, имеющее силу закона и до настоящего времени, обходится самым бесцеремонным образом. Коллежский регистратор записывает на себя полдюжины прислуги, и когда отправляется на пикник, то посылает вперед с провизией десяток каторжных. Начальники острова гг. Гинце и Кононович боролись с этим злом, но недостаточно энергично; по крайней мере я нашел только три приказа, относящихся к вопросу о прислуге, и таких, которые человек заинтересованный мог широко толковать в свою пользу.
Отдача каторжных в услужение частным лицам находится в полном противоречии со взглядом законодателя на наказание: это – не каторга, а крепостничество, так как каторжный служит не государству, а лицу, которому нет никакого дела до исправительных целей или до идеи равномерности наказания; он – не ссыльнокаторжный, а раб, зависящий от воли барина и его семьи, угождающий их прихотям, участвующий в кухонных дрязгах. Становясь поселенцем, он является в колонии повторением нашего дворового человека, умеющего чистить сапоги и жарить котлеты, но неспособного к земледельческому труду, а потому и голодного, брошенного на произвол судьбы. Отдача же в услужение каторжных женщин, кроме всего этого, имеет еще свои специальные неудобства. Не говоря уже о том, что в среде подневольных фавориты и содержанки вносят всегда струю чего-то подлого, в высшей степени унизительного для человеческого достоинства, они, в частности, совершенно коверкают дисциплину.Пишет Чехов о бесплодности ведения хозяйства на Сахалине, ведь только в некоторых районах удается земледелие, большинство же «тянет лямку» и надеется дожить до окончания срока, а потом уехать поскорее с острова.
Не обходит стороной автор и вопросы взяточничества, разворовывания средств начальством, о злоупотреблении властью. Интересно было прочесть описание совершенно разграбленного сахалинского лазарета и сравнение его бюджета с успешной земской больницей Серпухова.
При лазарете старший и младший врачи, два фельдшера, повивальная бабка (одна на два округа) и прислуги, страшно вымолвить, 68 душ: 48 мужчин и 20 женщин. В 1889 г. израсходовано было на эту больницу 27832 р. 96 к. Одежда и белье стоили 1795 руб. 26 коп., пищевое довольствие 12 832 p; 94 к., лекарства, хирургические инструменты и аппараты 2309 р. 60 к., расходы комиссариатские, канцелярские и проч. 2500 р. 16 к., медицинский персонал 8300 р. Ремонт зданий на средства тюрьмы, прислуга бесплатная. Теперь прошу сравнить. Земская больница в г. Серпухове, Москов. губ., поставленная роскошно и удовлетворяющая вполне современным требованиям науки, где среднее ежедневное число коечных больных в 1893 г. было 43 и амбулаторных 36,2 (13278 в год), где врач почти каждый день делает серьезные операции, наблюдает за эпидемиями, ведет сложную регистрацию и проч. – эта лучшая больница в уезде в 1893 г. стоила земству 12803 р. 17 к., считая тут страхования и ремонт зданий 1298 р. и жалованье прислуге 1260 р. (см. «Обзор Серпуховской земской санитарно-врачебной организации за 1892–1893 гг.»). Медицина на Сахалине обходится очень дорого, между тем лазарет дезинфицируется «через обкуривание хлором», вентиляций нет, и суп, который при мне в Александровске готовили для больных, был очень соленого вкуса, так как варили его из солонины. До последнего времени, якобы «за недоставлением комплекта посуды и неустройством кухни», продовольствие больных производилось из общего тюремного котлаУделяет внимание Антон Павлович и детям, их бедственному состоянию, а также малоэффективной помощи, которая часто не приносит никакого облегчения нуждающимся.
Сахалинские дети бледны, худы, вялы; они одеты в рубища и всегда хотят есть. Как увидит ниже читатель, умирают они почти исключительно от болезней пищеварительного канала. Жизнь впроголодь, питание иногда по целым месяцам одною только брюквой, а у достаточных – одною соленою рыбой, низкая температура и сырость убивают детский организм чаще всего медленно, изнуряющим образом, мало-помалу перерождая все его ткани; если бы не эмиграция, то через два-три поколения, вероятно, пришлось бы иметь дело в колонии со всеми видами болезней, зависящих от глубокого расстройства питания. В настоящее время дети беднейших поселенцев и каторжных получают от казны так называемые «кормовые»: детям от одного года до 15 лет выдается по 11/2, а круглым сиротам, калекам, уродам и близнецам по 3 рубля в месяц. Право ребенка на эту помощь определяется личным усмотрением чиновников, которые слово «беднейший» понимают каждый по-своемуВ общем, можно долго еще перечислять темы, на которых останавливался писатель, так что книга вышла очень познавательной.
Советую ее любителям документальной литературы, тут нет легкости и притягательности чеховских рассказов или пьес, но тем, кто интересуется нашей историей и бытом ссыльных, эта книга будет весьма полезна.
Значит, из 100 случаев в 94 администрация прибегает к розгам. На самом деле далеко не всё число наказанных телесно попадает в ведомость: в ведомости Тымовского округа показано за 1889 г. только 57 каторжных, наказанных розгами, а в Корсаковском только 3, между тем как в обоих округах секут каждый день по нескольку человек, а в Корсаковском иногда по десятку. Поводом к тому, чтобы дать человеку 30 или 100 розог, служит обыкновенно всякая провинность: неисполнение дневного урока (например, если сапожник не сшил положенных трех пар котов, то его секут), пьянство, грубость, непослушание… Если не исполнили урока 20–30 рабочих, то секут всех 20–30. Один чиновник говорил мне:
— Арестанты, особенно кандальные, любят подавать всякие вздорные прошения. Когда я был назначен сюда и в первый раз обходил тюрьму, то мне было подано до 50 прошений; я принял, но объявил просителям, что те из них, прошения которых окажутся не заслуживающими внимания, будут наказаны. Только два прошения оказались уважительными, остальные же – чепухой. Я велел высечь 48 человек. Затем в другой раз 25, потом всё меньше и меньше, и теперь уже просьб мне не подают. Я отучил их.
— Люблю смотреть, как их наказывают! – говорит радостно военный фельдшер, очень довольный, что насытился отвратительным зрелищем. – Люблю! Это такие негодяи, мерзавцы… вешать их!
От телесных наказаний грубеют и ожесточаются не одни только арестанты, но и те, которые наказывают и присутствуют при наказании. Исключения не составляют даже образованные люди. По крайней мере я не замечал, чтобы чиновники с университетским образованием относились к экзекуциям иначе, чем военные фельдшера или кончившие курс в юнкерских училищах и духовных семинариях. Иные до такой степени привыкают к плетям и розгам и так грубеют, что в конце концов даже начинают находить удовольствие в дранье.
Утром выхожу на крыльцо. Небо серое, унылое, идет дождь, грязно. От дверей к дверям торопливо ходит смотритель с ключами.
— Я тебе пропишу такую записку, что потом неделю чесаться будешь! – кричит он. – Я тебе покажу записку!
Эти слова относятся к толпе человек в двадцать каторжных, которые, как можно судить по немногим долетевшим до меня фразам, просятся в больницу. Они оборваны, вымокли на дожде, забрызганы грязью, дрожат; они хотят выразить мимикой, что им в самом деле больно, но на озябших, застывших лицах выходит что-то кривое, лживое, хотя, быть может, они вовсе не лгут. «Ах, боже мой, боже мой!» – вздыхает кто-то из них, и мне кажется, что мой ночной кошмар всё еще продолжается. Приходит на ум слово «парии», означающее в обиходе состояние человека, ниже которого уже нельзя упасть. За всё время, пока я был на Сахалине, только в поселенческом бараке около рудника да здесь, в Дербинском, в это дождливое, грязное утро, были моменты, когда мне казалось, что я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти863,1K
EvA13K11 июня 2021 г.Раньше всё было лучше, сахар слаще, трава зеленее, вода мокрее
Читать далееНебольшой рассказ начинается и заканчивается звуками свирели, на которой не слишком умело, но печально-тоскливо наигрывает старый пастух на опушке леса. А в середине рассказа располагается беседа о том, что всё стало хуже чем было, и природа, и люди. Что автор хотел сказать своим рассказом, я не поняла, зато о чем-то подумала, а может он того только и хотел, что побудить читателя к размышлениям?
Так я в начале подумала об экологии, вот, думаю, и тогда возникал вопрос об истреблении людьми животных и вреде, наносимом этим природе. При описании изменения русла реки я задумалась о геологии, ну это издержки профессии) Потом стала думать о том, что больше века прошло, а разговоры почти не изменились и на месте пастуха с приказчиком вполне представляются пара человек любого пола, постарше возрастом, которые обсуждают жизнь, как цены всё растут, а люди мельчают, урожай падает, и в новостях сплошные ужасы, точно ведь скоро конец света будет. Тут я еще вспомнила, прочитанный как-то перевод письма о том, что молодежь не уважает старших и вообще мир приближается к своему концу, а письмо то было написано примерно в первом веке нашей эры.
В целом же читать было приятно, хоть и печально, но не сильно, больше думала о смысле рассказа, чем о печалях его героев.86405
Kseniya_Ustinova29 апреля 2019 г.Читать далееЯ немного не ожидала, что будет такое сухое повествование, избаловали меня современные путевые записки и книги путешествия. Впрочем, у Чехова была крайне серьезная миссия, с которой он справился замечательно. Очень яркие перед глазами вставали сцены, как диалогов, так и путешествий. Очень серьезный анализ ситуации был проведен автором, возмущает и обескураживает складывающаяся ситуация на Сахалине и неизменность русских нравов. Больше всего запомнились двойные стандарты, когда низы жалуются на несъедобную еду, а при проверках кормят чиновников совсем другим. В итоге вторые не понимают, на что жалуются первые. То же и с земледелием. Сами же врали, тащили самые огромные клубни и гигантские колосья чиновникам, потом помирали с голоду, потому что нет урожая там, и не может быть. Совершенная не способность устроится, учится чему-нибудь, все на отвали и тяп ляп, лишь бы было, лишь бы не трогали. Решения принимают люди, которые понятия не имеют, что вообще решают. С переписью населения Чехов очень хитро придумал, получил доступ в любой дом и к сотням человеческих историй. Очень важная книга, исторически важная. Но очень специфическая, и сложная для восприятия. Не все, как оказалось, я поняла на должном уровне, есть вещи, которые мне расшифровали на нашей встрече пермского книжного клуба.
861,6K- Tarakosha17 апреля 2022 г.Читать далее
Данная книга известного классика по своей форме и содержанию является исследовательским трудом Сахалина, который с 1869 года согласно указу российского императора Александра II официально являлся местом ссылки и каторги.
Особая форма, предполагающая сухой канцелярский язык, при значительном количестве статистики, скорее являются минусом, чем наоборот. Каждая глава начинается с обилия цифр, за которыми стоят многочисленные чужие жизни.
Здесь имеется статистика по всем основным поселениям, их численному и половому составу, вероисповедания, грамотности, описание основных занятий и содержания жизненного уклада. Из-за превалирования цифр над текстом читать практически невозможно, как и получить более полную картину этого места, являющегося частью нашей большой страны.Некоторые незначительные вкрапления, посвящённые открытию и освоению этих земель, а также страницы, посвящённые коренному населению: гилякам и айно, прекрасно разбавляют обилие сухих статистических данных вкупе с мрачным писательским видением всего вокруг, даже природы и погоды, если априори принять, что каторга и ссылка не могут служить прекрасной прогулкой. Жизнь коренных народов, их обычаи и занятия, дополняют информацию, встречающуюся у того-же Н. Задорнова , чьи большие романы посвящены дальнему Востоку и его освоению.
В целом-же, к большому сожалению, чтение оказалось весьма скучным, тяжелым и малоинформативным для меня лично, отчего и нейтральная оценка.
85648 
olgavit8 марта 2024 г.Каторжный остров
Читать далееСовсем недавно читала Владислав Бахревский - Бородинское поле , там мальчишки юнкера в начале ХIX века, на тайных сборищах мечтали о свержении монархии и создании свободной республики, которая должна была стать примером для всего мирового сообщества. Республика же та, по их предположению, должна была находиться на острове Сахалин, о котором тогда еще слишком мало было известно. Примерно в середине XIX века там и появилась "республика", только не свободная, а каторжная. Контингент здесь был особенный, встречались и случайные люди, но большей частью преступники, отличавшиеся особой жестокостью, либо "злостные бегуны". Инспектора, появлявшиеся на острове с проверкой, не вникали глубоко в условия содержания тюрем и в столицу полетели рапорты о благодатном крае и о том, что наконец-то каторжане в состоянии сами себя обеспечить продуктами питания.
В 1890 году Антон Павлович Чехов отправился в путешествие на Сахалин, цель- собрать, как можно больше материала о самом острове, его местных жителях и каторжанах. Писателя интересовал возрастной ценз ссыльных, условия быта, медицинского обслуживания, питания, род занятий, источники дохода. В течении нескольких месяцев, передвигаясь по острову с севера (Александровска) на юг (Корсаковский округ), он обходил тюрьмы и избы, где проживали поселенцы, анкетировал, беседовал с ними, с надзирателями и чиновниками. Первое, что замечает и отмечает автор, насколько жизнь островитян отлична от центральной России. И не только географическими и метеорологическими особенностями, люди, те, что из свободных, имеют совершенно иные привычки и обычаи. Главное, здесь сразу же чувствуется отсутствие свободы, песни веселые не звучат, хороводы никто не водит.
Начальные главы перегружены цифрами и очень похожи друг на друга. Путешествуя от поселения к поселению, писатель приводит доскональную информацию, сколько хозяйств в том или ином поселке находилось, число мужчин, женщин, детей, коров, лошадей, сколько законных браков и сколько свободных. Цифр очень много, их забываешь тут же, некоторые приходилось пропускать. Впрочем, здесь я рассуждаю, с точки зрения современного читателя, тогда вся эта статистика представляла ценную информацию. Ворчу еще и потому, что привыкла к совершенно иному Чехову, не чувствуется краткости-сестры таланта.
Подробно описан труд каторжан и их быт. Работы, в основном строительные, заключались в сооружении домов, дорог, мостов, труде в угольных шахтах, занимались и землепашеством, ловлей рыбы. Некоторые, чаще женщины, попадали в услужение к чиновникам. В совершенно антисанитарных условиях, в одной комнате-камере, проживало несколько семей. На одних нарах спали каторжные, их жены, приехавшие на край света, чтобы поддержать мужа или же, чтобы избежать позора, а рядом мог проживать надзиратель с семьей. Проституция процветала буйным цветом. Есть в книге отдельные главы, посвященные жизни женщин, как свободных, так и каторжанок. Одной из них была известная Сонька Золотая Ручка, попавшая на Сахалин за побег из сибирского острога. Но судеб своих героев писатель касается лишь вскользь, только одна из них, ссыльного Егора, будет рассказана подробно. Почему так, Чехов объяснит следующим
я нарочно привел выше рассказ Егора, чтобы читатель мог судить о бесцветности и бедности содержания сотни рассказов, автобиографии и анекдотов, какие мне приходилось слышать от арестантов и людей, близких к каторге.Жуть берет от подробностей условий, в которых жили люди, порядков, что существовали на острове, как узаконенных государством, так и самовольно установленных, наказаний, которым подвергались заключенные и тому, что вытворяли сами каторжные. Да, здесь почти все рассказанное, вызывает ужас с точки зрения нормального человека. Понимаешь, насколько бесценна была человеческая жизнь островитян, не в наилучшем, а в наихудшем значении этого слова.
848,5K
MaksimKoryttsev14 августа 2025 г.Богу у архиерея в личной жизни места не нашлось
Читать далееКогда-то читал этот текст, вчера ещё раз переслушал его, освежил в своей памяти. Прослушал в прекрасной озвучке О. Табакова, сделанной на радио России. Как раз сейчас отмечают его 90-летие.
Рассказ из нескольких частей о болезни и скоропостижной кончине архиерея, наверное в статусе викарного епископа в каком-то российском регионе.
Очень подробно описываются его действия и даже мысли в последнюю неделю его жизни. Кончина при этом наступает для него и окружающих быстро и неожиданно как для него самого, так и для окружающих.
Собственно, удивляет то, что человек погружён в церковные дела и службы, но личного Бога, которому он служит, или должен служить, мы при этом нигде не наблюдаем, хотя он естественно регулярно также и крестится, молится, постится, делает вроде бы внешне всё, что требуется по заведённым в православии правилам.
О чем он при этом думает? В основном его посещают разные воспоминания, о детстве, юности, учёбе, временах, проведённых за границей, где ему нравилось находиться из-за климата, доступа к образованию, иностранцы ему казались более симпатичными, чем русские итд итп...
Много он размышляет о поведении окружающих его людей, чаще замечая их недостатки, чем достоинства, следит за поддержанием порядка в церковных учреждениях на вверенной ему территории.
Как я понимаю, в православии, часто в христианстве вообще определённой самоценностью является церковное служение, которой могут выполнять клирики и миряне. Но когда читаешь, например, жизнеописания святых, там у них есть та самая живая вера, когда Бог для них - живая личность, к которому они обращаются в своих молитвах, захваченные чувством веры в Него и преданности.
Ничего этого у чеховского архиерея нету и в помине.
Содержит спойлеры77375
Neznat19 декабря 2012 г.Читать далееЗа наводку я благодарна двум авторам: Харуки Мураками, который в своем романе 1Q84 цитировал интересные места об аборигенах Сахалина - гиляках. И Галковскому, который в Бесконечном тупике обложил Чехова с ног до головы невоспроизводимой шизофренической критикой.
Реальность превзошла ожидания. Без всяких скидок на время создания, эта книга - полноценное криминологическое исследование притом в отличном художественном изложении. Просто не верится в объем проделанной Чеховым работы. Изучить сотни статей и книг, добрать до острова, обойти там почти каждую тюрьму, избу, барак, рудник, пешком продираясь через сахалинские дебри. Учитывая то, что, видимо, эта книга Чехова и погубила, она заслуживает большого внимания. (И у ж точно большего, чем она получила у нас на сайте).
Но понятно, чем она не удобна. Книга суховата, тут много цифр, и пусть за цифрами кровь, в том числе, авторская, к такому изложению нужна привычка. Здесь нет каторжной романтики, авантюрных побегов, больших страстей и благородных подвигов. Книга не патриотична, но и громких обличений в ней нет. Чехов лишь констатирует факты, а они не льстят. Он не трафит общественности, государству, он вторгается в епархию ученых, и вот член-корреспондент АН СССР и к.и.н., доцент в предисловии из 1980 года снисходительно отвечают ему, мол, не понял, не оценил, не достаточно источников поднял, и вообще, у нас-то теперь в СССР сплошная сказка земная.
В общем-то, типичная картина для криминологии.Моменты, которые мне показались особенно интересными.
- При создании колонии предполагалась исправительная цель. Бывшие каторжане начнут строить дома, засевать поля, труд их исправит, да они еще и денег государству заработают. Как можно догадаться, идея не сработала. Место было плохо изучено, и на какую-нибудь заболоченную точку, которая смогла бы прокормить от силы человек 30 начальство сажало 200. Причем, из ссыльных хорошо, если половина имела какое-то понятие о сельском хозяйстве, строительстве, рыбалке или охоте. Инструментов и припасов всегда не хватало. Одновременно строить и пахать было невозможно. И во многих деревнях в итоге Чехов видел толпу оборванных мужчин трудоспособного возраста, которые, набившись в избу, обставленную одной грязью, сидели, голодали и ничего больше не делали.
- Рудники, несмотря на свою меметичность, далеко не самый тяжелый труд на Сахалинской каторге. Самое тяжелое - таскать из леса бревна зимой. Ну и вообще в любую погоду.
- А самое тяжелое в рудниках - не физического плана. Самое тяжелое это несправедливость, к которой особенно чувствительны заключенные. Те из них, кто при деньгах, имели возможность нанять на свое место других каторжных, а также и свободных поселенцев, что особенно нелепо. Представьте, какой-нибудь шулер или сутенер, или просто тот, кто больше наворовал на материке, сидит и пьет чай с сахаром в компании надзирателей, а уголь таскает честно отсидевший бедолага.
- Жизнь поселенцев вообще порой тяжелее, чем жизнь каторжан. Например, каторжанки получали пособие, а свободные жены каторжников, приехавшие за ними, нет. В итоге, скажем, убив мужа на Сахалине, жена становилась каторжанкой и ее условия жизни могли стать лучше.
- Положение женщин на Сахалине - особо отвратительная страница истории. Для женщин-преступниц с самого начала не было предусмотрено варианта исправительных работ. Измученные этапом женщины прибывали на остров никакие, и тут их тепленькими разбирали. Писарям и надзирателям получше, помоложе, зажиточным поселенцам - поплоше. Совсем уж не годные для использования в хозяйстве и постели - так, куда попало... Тут вам не "Голодные игры". Причем, ссыльные не любили, когда женщин завозили зимой: работ для них нет, а кормить приходится.
- Чехов нашел только три случая, когда вслед за женами на каторгу прибыли мужья. А вот свободные женщины ехали массово. В основном, по двум причинам: из любви и по обману мужа. Муж пишет жене, как он прекрасно устроился, у него тут и дом, и пашня. Измученная путешествием жена видит, что это неправда, но сил и средств вернуться на материк уже нет, да и муж быстро пропивает, проигрывает, продает ее добро, может и жену саму, и детскую одежду.
- Несмотря на необыкновенное распространение проституции, женских болезней, и вообще назовем это прямо - рабства, того, чем пугали в Чеховские времена - насильной выдачи замуж - практически не встречалось. По простой формальной причине. Чтобы венчаться нужно сначала официально развестись, а в те времена, да еще с Сахалина, мужчине получить развод было очень сложно.
- Так что даже удачные пары иногда до старости были вынуждены жить "во грехе". А бывали и удачные. Если убийца мужа, жертва домашнего деспотизма, скажем, случайно встречала на Сахалине хозяина, который был добрее и не обижал ее.
- На Сахалине была неплохая рождаемость. От скуки, в основном.
- Местные жители, гиляки, были почти неспособны к обману. Даже пытаясь поднять цену за товар, обычно переглядывались друг с другом, как дети, выдавая свой замысел. А когда слышали чужую ложь, хватались за животы и кривились, словно от боли.
- Понятно, что на положении гиляков и айнов устройство на Сахалине каторги и колонии сказалось скверно.
- Один из способов заработка на каторге: подбить новичков сбежать, а потом сдать властям за 3 рубля штука. За бегство полагались плети. Телесные наказания были распространены даже у заботливых начальников, в том числе было такое странное наказание как "приковывание к тачке". То есть человек потом так и жил с этой тачкой.
Ну и это далеко не все, что можно узнать из книги.
Главный мотив своего путешествия Чехов привел в обращении к Суворину:
"Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов... Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места подобные Сахалину мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку... Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски..."Авторы предисловия, о которых я уже говорила, основную часть своей работы посвятили положению политических заключенных Сахалина. Чехову не разрешили с ними общаться, и советские исследователи восполняли этот пробел, очень важный для них. И тут работа Чехова перекликается с книгой Приемлемое количество преступлений Нильса Кристи, которую я сейчас читаю. Кристи пишет, что, возможно, если бы мы, в первую очередь решились сократить число наказаний по общеуголовным делам, сократилось бы и число политических узников. Но правозащитники обычно обращают повышенное внимание на диссидентов, часто забывая остальную массу несправедливо страдающих людей. Думаю, Чехов бы согласился с Кристи. И, к сожалению, обе эти книги все еще крайне актуальны.
74830
