Игры современников

Братишка, прижимая к набухшей десне тюбик с холисалом за неимением каменного индейского топора или острого обломка черного камня из тех, что когда-то преградили путь вверх по реке Разрушителю и созидателям, читаю твои письма с мифами деревни-государства-микрокосма. И пусть я на самом деле не твоя сестра-близнец с великолепными ягодицами цвета сливочного масла, все равно я вижу уже который день сны о твоем крае и следую в них по пятам за тобой и другими персонажами. Вот я вижу себя мальчишкой, раскрашенным кармином, мчащимся по болоту в поисках воображаемых хрустальных капсул, которые якобы обозначают местонахождение клочков плоти Разрушителя. Вот Задоглазый в рое мух, готовящий ядовитое снадобье. Узница-великанша, которую потом замуруют в пещере, где она сможет передвигаться только на четвереньках. Вот Сверлильщик в контейнере для спячки. Вот Дорога Мертвецов, которая на самом деле огромный алтарь. Вот Лесное чудо формы огромной слезы, впитывающее человеческую речь. Вот Безымянный капитан, висящий раздетым на дереве вместе с обреченными им же на смертную казнь. Вот дети, навсегда заблудившиеся в ими же придуманном лабиринте. Погружаясь все глубже и глубже в ядреный густой поток протосказов, я слышу невыносимый таинственный гул, согнавший людей с их обжитых мест. Слышу крики солдат, тонущих в зловонном черном потоке воды из запруды, которую соорудили жители деревни. Слышу звуки хабанеры, под которую пляшет наш старший брат, актриса Цую. Впрочем, возможно это просто пульсирует кровь в ушах, та кровь, что есть и в твоих жилах тоже. Неназываемая заветная земля, "милая сердцу деревня":

со времени основания деревни-государства-микрокосма оно писалось самыми различными иероглифами, и многие необычные сочетания их воспринимались как шарады: пена желаний, чумизный дед, бледная смерть, темный орел, спокойный край, непрочная бумага, кровавая пена, непонимание, нелюбовь, стремление уничтожить нас...

- этот иррациональный взращенный изнутри край себя, "самоощущение", "экцистенциальное Я". Ты прекрасно выполнил свою миссию летописца, братишка, твоя космогоническая модель ужасно-прекрасна, в твоих чумных грезах заблудился и плачет Мамлеев, твоя картина мира убедительна и вызывает трепет.

Обратная сторона открытки:

Роман Оэ - многослойный как луковица. Причем часть слоев имеет вполне конкретное, определенное самим автором значение, а в остальных случаях можно только заниматься трактовкой в силу собственного воображения и испорченности. Слой первый, очевидный.

Идея романа появилась у меня, когда, будучи в Индии, я услышал по Би-би-си сообщение о попытке Юкио Мисимы организовать военный путч и последовавшем за этим его самоубийстве. Ощущение глубокого кризиса побудило меня искать многообразную центробежную модель мира в противовес центростремительной модели - культурной схеме абсолютизма, которую продемонстрировал Юкио Мисима.

Идея Мисимы в тексте выведена таким жыырным намеком - храм Мисима-дзиндзя посреди деревни, не признающей власть великой японской империи и придумавшей уловку, при которой половина жителей не регистрируются, а значит не являются имперскими подданными.

Миф - это осмысление мира и эмоциональное вживание в его явления, но никоим образом не жанр словесности. Миф - это факт мироощущения, которому можно придать разную форму - песни, действа, сказки, повести, запевки. Миф принадлежит к сфере словесности не как жанр, а лишь в том смысле, что он не только выражает взаимоотношения человека с внешним явлением, но и - в отличие от обряда - выражает их в словесной форме, т.е. в известном высказывании или даже сюжетном повествовании.И.Дьяконов

Японская культура - модель мира, вершину которого заключает символ центростремительной силы - император, потомок вечного Небесного Божества (Амацуками). Ей противостоит модель мира с Земным Божеством (Куницуками) множеством нитей связанным с периферией. В этом романе я преследовал цель в рамках именно такого культурного типа гипотетически создать желаемое культурное ядро сообщества, с которым оптимальным образом взаимодействовало бы ядро личности. И, мой друг, полагаю, что в романе мне удалось добиться идентификации и на уровне осознания личностью своего места в окружающем мире, и на уровне внутриличностного самоотождествления.

К.Оэ. Обращаюсь к современникам. Оэ берет за основу из японской, конечно, мифологии центральный миф о сотворении мира, в котором божественные брат и сестра, Идзанами и Идзанаги, втыкают небесное копье в море хаоса, отчего образуется остров Оногоро, который находится возле побережья Авадзи (т.е. гипотетически недалеко от от того места, расположена деревня). В результате же инцеста рождается много божеств, в том числе уродливый ребенок. В романе близнецы, брат и сестра, Цуюми и Цуюки, воспитываются отцом как жрица и летописец, т.е. тоже по сути существа частично божественные и тоже творцы, но не буквально (физически), а как носители культа и мифов. Второй слой. Автобиографический. Оэ родом из глухой деревушки, кроме того, как мне подсказывают, из потомственной семьи народных сказителей (пока не могу нагуглить источник). Разумеется, прототипом деревни-государства-микрокосма является его родная деревня и родственники, а также их мифы, обычаи и отдельные события. Третий слой. Оэ, подозреваю, мифологизирует историю Японии в целом, которая длительное время была в изоляции. т.е. являлась глухим краем, и все проникающее извне интерпретировала и использовала в соответствии со своей картиной мира. Впрочем, это такое, притянутое за уши. Четвертый слой. Один из известных фактов в биографии Оэ - как он у себя в деревне, будучи подростком, издал собственноручно отрывок из «Братьев Карамазовых» для детей(с), а после учился на отделении французской литературы филологического факультета Токийского университета и диплом писал по Сартру. Т.е. экзистенциализм и гуманизм юношу ну никак не миновали, отчего в каждом его романе его (экзистенциализма) по горлышко. Гг самоотождествляется, доведя себя до пограничного состояния полусмерти, - только после такого опыта он готов к работе над мифами своего края. Еще можно порассуждать про языческие и христианские мотивы, бунт против государства и архаику, велкам в комментарии. Апд. Внезапно выяснилось, что храм Мисима-дзиндзя к тому самому Мисиме отношения не имеет, пушо встречается и в более ранних произведениях Оэ.

Дзюнъитиро Танидзаки в своем эссе «Похвала тени» в качестве примера одного из множества японских эстетических идеалов описывает ломтик традиционного мармелада:

А когда еще ёкан положен в лакированную вазу, когда сочетание его красок погружено в глубину "темноты", в которой эти краски уже с трудом различимы, то навеваемая им мечтательность еще более усугубляется. Но вот вы кладете в рот холодноватый, скользкий ломтик ёкана, и вам кажется, как будто вся темнота комнаты собралась в одном этом сладком кусочке, тающем сейчас у вас на языке. И вы чувствуете, что вкус этого не бог весть какого вкусного ёкана приобрел какую-то странную глубину и содержательность.

Описание это действительно завораживает. Такой лаконичный, но при этом насыщенный образ, нет в нем ничего лишнего или избыточного, только сладкое предвкушение тайны, скрытой в мерцающих тенях. Наверное, где-то глубоко внутри я ожидаю каких-то похожих впечатлений от японской литературы в целом. Но после очередного знакомства с новым автором страны восходящего солнца я убеждаюсь, что прекрасный и удивительный мир японской литературы ужасно разнообразен, что полон он не только созерцания осенних лун или любования заснеженным бамбуком. Не каждый писатель угостит вас десертом в лакированной чаше, такие оригиналы как Оэ Кэндзабуро преподнесут нечто диковинное и многослойное, что смогут оценит только некоторые гурманы.

Когда мне задавали вопрос, о чем же книга «Игры современников», я на какой-то миг впадала в ступор. Потому что короткий ответ, что это, мол, описание мифов и легенд одной заброшенной японской деревни, явно не передает всей сути истории, а какой-то более подробный рассказ мог или затянуться на неопределенно долгое время, или вызвать разной степени чувство дискомфорта у слушателя, а в некоторых редких случаях даже неконтролируемые физиологические реакции.

Перед нами шесть писем, которые главный герой Цуюки адресует своей сестре-близнецу Цуюми. В них он делится событиями из повседневной жизни, воспоминаниями о родном крае, а также рассказывает его мифы и легенды, так как считает это своей миссией летописца. Деревня Авадзи, о которой идет речь в легендах, основана Разрушителем и созидателями, которые бежали от преследований одного из князей и решили создать свое поселение вдали от цивилизации. В романе Цуюки использует термин «деревня-государство-микрокосм», чтобы подчеркнуть обособленность и независимость этого небольшой края. И действительно, в тот момент, когда начинается освоение долины, время для ее новоиспеченных жителей будто начинает течь с чистого листа. Люди отбрасывают свои привычки, облачаются в набедренные повязки и предаются тяжелому изнурительному труду, в поте лица строят дивный новый мир под мудрым предводительством Разрушителя. Мы наблюдаем развитие деревни-государства-микрокосма от первобытного общества до небольшой, но уверенной в своих силах капиталистической страны. Были в ее истории свержение тирана, феодальная раздробленность и даже пятидесятидневная война с Великой Японской Империей. Но за расцветом этого микросоциума следует упадок. Возможно, это говорит о том, что невозможно построить утопию, ведь человек всегда остается человеком, со всеми свойственными ему слабостями и недостатками, даже изоляция от внешнего мира не может ему помочь. Так был ли смысл в создании этого закрытого поселения? Не было ли оно обречено с самого начала? И поможет ли возрождению деревни воссоздание легенд и преданий этого края? Особенно, если учесть, что по ходу повествования легенды и предания обрастают новыми подробностями, приобретают неожиданные трактовки и дополняются ложными воспоминаниями рассказчика.

В «Книге японских обыкновений» я прочитала, что японцы очень просто и спокойно относятся к человеческой физиологии. Вот что пишет Александр Мещеряков по этому поводу:

Одно из прельщающих меня свойств японской культуры состоит в том, что к телесному она относится со спокойствием, справедливо считая, что без него сама жизнь стала бы невозможной. Оттого и эти бесконечные разговоры японцев о еде, болезнях, банях, утреннем «стуле», ну и так далее. В литературе этого полно, а уж про телевизор и говорить нечего: с утра до вечера что у кого где и как болит в деталях показывают.

С этим сложно не согласиться, редкий японский литератор упустит возможность подбросить естественных подробностей в пламя своего уютного литературного костерка. В «Играх современников» Оэ Кэндзабуро не просто подбрасывает веточку другую, он не жалеет ни хвороста, ни полена, ни дзельквы вековой. Так называемого «телесного» в романе дано прямо-таки с избытком. Начиная от более чем тесных отношений между главным героем и его сестрой, телом которой Цуюки не перестает восхищаться и чуть ли не в каждом письме напоминает Цуюми о ее «круглых, блестящих, цвета сливочного масла ягодицах». Кроме того, автор насыщает роман разнообразными запоминающимися мифологическими героями, например, такими как убийца Разрушителя Сиримэ-задоглазый (да-да, он в самом буквальном смысле задоглазый):

Скопища мух облепляли смердевшего Задоглазого, и всякий раз, когда они слетали с его улыбающегося зада, оттуда, точно насмехаясь над людьми, выглядывал лишенный всякого выражения глаз.

Ну и куда же без нечистот и экскрементов? Деревня Авадзи появляется в зловонной долине. Дом юного Цуюки и его семьи расположен в самом низком месте этой самой долины, где после тайфунов скапливаются нечистоты, которые облепляют стены жилища. Окаменелые глыбы черной земли, которые на заре времен взорвал Разрушитель, оказываются не чем иным, как экскрементами богов. Да и что может приблизить Разрушителя к простым людям, как не его испражнения:

Прекрасно зная, что он скрыл от меня предания об экскрементах, я считал, что именно они делали образ Разрушителя, созданный отцом-настоятелем, понятнее мне и ближе.

Наверняка, все это несет в себе какой-то глубокий символизм и смысл, но мне, пожалуй, было довольно сложно продираться сквозь эти нагромождения авторской фантазии, постичь которые я оказалась не в силах.

«Авадзи – непонимание! Авадзи – нелюбовь!», – рефреном повторяет главный герой. Вот и у меня не случилось с этой книгой ни любви, ни понимания.

У этой книги есть сразу два противопоказания: роман «Игры современников» одинаково плох для начала знакомства и с японской литературой, и с творчеством Кэндзабуро Оэ. Порог вхождения довольно высок по обоим пунктам. Да еще и аннотация подливает масла в огонь, вещая об иронии и Нобелевской премии, тем самым настраивая потенциальных читателей на неверный лад. Нет здесь никакой иронии, все предельно серьёзно.

Ни для кого не секрет, что у японцев особые отношения с остальным миром. Века изоляции, система верований, концепт избранного народа наложили свой отпечаток на менталитет и культуру. В «Играх современников» Оэ представляет черты Японии в концентрированном виде, описывая затерянное где-то в далёкой горной долине поселение, жители которого несколько столетий всячески избегали контактов с внешним миром. Такая вот изоляция внутри изоляции, избранность в квадрате. Когда-то первые жители во главе с созидателями и Разрушителем бежали в эти края от преследований властей. За долгие годы жизни в долине накопилось множество преданий и легенд, о которых главный герой рассказывает в письмах к весьма своеобразной сестре-близнецу.

Мифология поселенцев представляет собой компиляцию множества религий, начиная от Древнего Египта и заканчивая христианством. И, думаю, можно провести еще много параллелей, не все моменты замечены и опознаны с первого раза. Но на второй раз меня не хватит, слишком уж специфичное повествование получилось у автора.

Роман разделён на шесть частей-писем. Стоит отметить, что все части и похожи, и не похожи друг на друга. Общим для них остаётся манера письма главного героя и рассказы о легендах и преданиях горной долины. При этом каждая глава несёт в себе отдельный пласт повествования, всегда разный. Первую главу, например, можно назвать гимном глобализации: японец в Мексике в компании аргентинцев и немца путешествует по пустыне. Третья – немного политики и закулисье театра, пятая – полноценная семейная сага, в которой даже легендам осталось мало места.

Книга читается медленно, главным образом из-за того, что тяжело пробираться сквозь многочисленные повторы одинаковых словосочетаний. Но со временем к такому виду повествования привыкаешь. К тому же, все эти лингвистические игры неспроста. Главного героя учили справляться с текстами, он искал смыслы в написании и трактовке иероглифов, изучал новый язык, созданный специально для жителей горной долины. Так что обращаться со словами он умеет. И делает то, что и положено летописцу - приближает свои письма к форме и канонам религиозных текстов. Идентичные фразы на повторе, с одной стороны, придают налёт медитативности, а с другой — прочно записываются в подкорку адепта Разрушителя.

P.S. Есть ещё один момент… в послевкусии от чтения не могу избавиться от мысли, что деревня в японской глуши – эта такое своеобразное отражение, реплика Города-на-Горхоне из «Мор. Утопии». Те же глушь, странные верования, где-то маячат вездесущие Власти, ощущение инаковости, даже свой Бык есть, правда, с человеческим прототипом. Но, главное, роль детей и их игры (особенно лабиринт – чем не грани Многогранника?). Так что книга не могла мне не понравиться.