Сергей Довлатов. Избранное

Хотя отдадим должное главному герою (и по совместительству автору) — он сделал для этого всё возможное. А всё равно блестяще написано. Каждая сцена, каждый персонаж — всё на своём месте, всё гармонично. Никаких длинных описаний — одна-две точные метафоры. Никаких пустых диалогов — три-четыре исчерпывающих предложения. Юмор за гранью добра и зла. Вот оно, мастерство.

Уже само посвящение жене, вкупе с первыми упоминаниями о ней, придаёт книге трагикомический вектор. И нетвердыми, но решительными шагами автор будет придерживаться этого вектора до последних слов.

Что характеризует лирического героя Довлатова? Эмоциональный эксгибиционизм, юмор, рефлексия, неуверенность, пассивность, эскапизм, алкоголизм. Короче говоря, автор пишет о себе. О чем бы он ни писал во всех своих книгах, это всегда только о себе. Уже за одно это он мне симпатичен. Я тоже такой, и это предложение — наглядный тому пример. И неважно, сам ли он проработал сезон в Заповеднике или это страница из биографии его близкого друга — Иосифа Бродского. Даже если Довлатов никогда не был в Михайловском, это всё равно о нем — его мысли, его мучения, его пьянство, его семья, которая собирается в Америку без него.

Герой мучается неимоверно. Натура такая. Тут любой бы запил. Борис Алиханов (=Сергей Довлатов) хочет быть писателем. Здесь нет ничего зазорного, кто ж не хочет? Но он то как раз и может быть писателем (благодаря тому самому качеству, которое не пропьешь). Но в то же время не может — такие писатели не нужны. Он очень критичен к своим соратникам по цеху, но, уверен, что к себе он гораздо критичнее. Лирический герой не хочет поступиться качеством прозы и свободой творчества даже ради своей мечты — быть напечатанным.

Незамысловатый сюжет повести разворачивается в пушкинской усадьбе-музее в Михайловском. Если бы я знал как много всего здесь крутится вокруг Великого Поэта, то прочел бы намного раньше. Культ Пушкина осмеян в лучших традициях самого Александра Сергеевича. Догматизм, пафос, ханжество служителей этого культа противопоставляются цинизму, бессистемности и халатности главного героя. Который, как ни странно, Пушкина любит не меньше официальных просветителей.

Две-три сценки из экскурсий напомнили прекрасное стихотворение Давида Самойлова "Дом-Музей"

Но Пушкин — это лишь декорации (хотя кое-какие параллели с автором просматриваются как в стиле, так и в биографии). Сам сюжет удивительно прост. Он состоит из обычного довлатовского набора. Да и как набор может быть другим, если лирический герой тот же самый? Кризис среднего возраста (впрочем, Довлатов страдал от него в любом возрасте. Он как Карлсон — всегда мужчина в самом расцвете сил) - непризнанный гений, непонятый муж. Страшный алкоголизм, безденежье, инертность. Уход от проблем - в заповедник, в запой, в других женщин. Куда угодно, лишь бы подальше от себя. Внимание со стороны КГБ, намечающаяся иммиграция жены и дочки. Несчастная бывшая (она же нынешняя) жена. Вот кто здесь, наверное, самый трагический герой.

И что удивительно, несмотря на всю горечь своего существования, лирический герой ни на кого не сердит. Его замечания едки и метки, но за ними не слышно злобы.

Иммигрировать герой не хочет. Он считает, что место писателя с тем народом на языке которого он пишет. Логично. Не важно почему именно он так считает, причин может быть много. От любви к Родине до страха потерять сюжеты и темы.

Думаю, что это не так. У обычных людей процент всё-таки поменьше. Можно потихоньку и шутить, и иронизировать. Возможно, писателям тяжелее. Их личность и их родной язык неразделимы.

Довлатов мастерски переплетает самое высокое и самое низкое что было в те годы в стране — культ поэзии и культ водки. Переплетает как в повести, так и в своей жизни. Он может осмеять программное и столь естественное для нас обожание Пушкина и при этом найти прекрасные грани в личности самых конченых алкоголиков.

Обязательно буду читать Довлатова и дальше.

Продолжаю знакомится с творчеством Довлатова, и не собираюсь останавливаться. Его произведения заставляют меня смеяться над нелепостью ситуаций, но в тоже время я понимаю, что это его жизнь! Надо быть действительно сильным человеком, чтобы жить в обществе, с которым нужно во всём искать компромиссы, для нормального существования. Он был выше всего этого, но в тоже время частью. Читая эти заметки, которые составляли определенный этап жизни автора, приходит только одна мысль- какой же он молодец, что иногда выключал мозг, но искал альтернативы, и выкручивался из любых ситуаций.
«Не думай, не думай и всё, потому что жизнь одна и другой не будет»- цитата из книги, она говорит о многом.
Ведь когда ты начнёшь думать, то поймёшь, что живешь в стране где рождаются только «счастливые люди», которые стали такими не по своей судьбе, а по месту рождения…, а у тебя на это другой взгляд, и тут же ты становишься самым несчастным человеком. Я представлял каждую ситуацию, как наяву… прошло уже много лет, с тех пор, когда написаны эти новеллы, мы живем в другой стране, в новом тысячелетии, но актуальность остаётся до сих пор, тем я и ценю Довлатова, а то что уже ушло в историю, тоже нельзя забывать, т.к. это было, и является частью нас!

У меня уже целая коллекция собирается книг позднего советского периода, про мужчин пытавшихся сбежать из СССР, работающих как попало через водку и мат, невозможно смешные книги от которых невозможно оторваться. Самое странное, совершенно не хочется выносить каких-то оценочных суждений, которые выносят дамы, встречающие наших героев. А вот не хороший и не плохой, но и не серый, просто есть система, которая клещами держит, и хочется вроде бы поступить так, а все равно все происходит по программке. Ну и бюрократия эта невозможная, самое страшное, что в книгах 18 века, что 19, что 20, абсолютно везде одинаковая, и не важно кто у власти, неважно какая форма правления и отношения между людьми, будь то крепостные с боярами или подчиненный и начальник в советской газете, все едино. Это моя вторая книга автора и она намного удачней. Чемодан вообще не оставил следа в памяти, а здесь как-то более цельно, есть линейный сюжет, который худо бедно можно пересказать, хотя получается скорее анекдот, чем сюжет.

Вот что за удовольствие - этот Довлатов! Читай хоть что с любого места, не ошибешься... А в этой книге вообще! Журналистика и журналюги во времена развитого социализма. Несостоявшаяся моя профессия... просто в один какой-то момент, учась на журфаке и имея уже опыт летней практики, отчетливо поняла - не моё. не смогу я, как виртуозно удавалось Довлатову, находить компромисс, приемлемый для советской газетной полосы, между реальностью и требующейся оптимистической иллюзией.

• У нас за это судят! - похвастал я.
• А за геморрой у вас не судят? - проворчал француз.

Кстати, этот рассказ о юбилейном таллинском младенце мне больше всего понравился. Хохотали как ненормальные на пару с мужем... И так живенько вспомнился наш свердловский Союз журналистов, где сподобилась проходить практику, все эти разговоры, как лучше "подать", "донести", "отлакировать" то, что произошло на самом деле - чтоб и начальство было довольно, и читателям нравилось...
Впрочем, мир журналистики и сейчас далек от свободы, во всяком случае у нас. Так же приходится прогибаться и пригибаться. Можно и не так, конечно... но тогда могут убить. Или искалечить. Опасная и вредная профессия - журналист, куда там шахтерам.

Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в центре.

Так цитатой из текста кратко, но емко, я могла бы раскрыть содержание книги. Человек без почвы под ногами. А вокруг березы, холмы, пушкинские места. Дивные виды, прекрасный фон для трагедии человеческой неудовлетворенности.

Я впервые читала Довлатова, хотя была наслышана о его творчестве немало, в частности от коллеги, которая не раз отмечала, насколько заряжают ее позитивом его книги. Послевкусием "Заповедника" стало щемящее чувство эмпатии человеку, оказавшемуся в ловушке несбывшихся надежд и невоплотившихся в реальность ожиданий.

Человек двадцать лет пишет рассказы. Убежден, что с некоторыми основаниями взялся за перо. Люди, которым он доверяет, готовы это засвидетельствовать.
Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию, свою бандитскую шайку. Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строчки?

Что чувствует человек на грани отчаяния, да что там, фактически в него погрузившись? Чем он живет? На что еще надеется? Вариантов масса, и в то же самое время наиболее вероятное стратегическое направление до ужаса предсказуемо - трясина собственного самоуничижения.

Нет, не подумайте, что я разглядела в "Заповеднике" только эту мрачную сторону судьбы творческого человека. Нет, конечно нет. Я не прошла мимо метко пойманных образов, живописания поступков и быта, хлестких словечек героя и его рефлексивных наблюдений за окружением. Это было прекрасно. Довлатов создал живую картину, его герои умеют дышать. Просто тема самоидентификации личности для меня всегда была одной из определяющих. Человек - "заповедник" собственного духа. И даже давление окружающих условий не обосновывает всех тех километров колючей проволоки, что разделяют человека и его право быть счастливым.

Мрачная книга. И авторский юмор только усугубляет эффект.

Думаю, её нужно обязательно читать как почитателям, так и ненавистникам Довлатова чтобы лучше понять откуда растут ноги у его мировоззрения, диссидентства, алкоголизма. До "Зоны" я читал только "Компромисс" (который мне очень понравился). Думаю, что теперь он понравился бы мне ещё больше. С другой стороны, начинать знакомство с Довлатовым с "Записок", наверное, не стоит, а то до других книг могут не дойти руки.

Одна из главных мыслей "Зоны" достаточно проста: Советский Союз - это и есть зона. Большой лагерь, где надзиратели и заключенные могут легко поменяться местами, где они живут в почти одинаковых условиях и имеют почти одинаковые права и обязанности. Эта теория "равноправия" остроумна и наверняка имеет под собой основание. Но уж слишком часто автор её доказывает. Вообще, в "Зоне" много интересных идей и остроумных мыслей. Но иногда кажется, что Довлатову так важно, чтобы его наверняка поняло как можно больше читателей, что он интенсивно вдалбливает свои мысли там, где достаточно было бы одного намека. Жертвует художественностью книги в угоду её доступности.

Мне не очень понравилась заочная полемика с Шаламовым (его я пока не читал - боюсь). Автор упрекает Шаламова, что у того всё слишком черное и он не видел того, пусть немногого, но всё-таки хорошего, что было в лагере. Например - прекрасный блатной язык. ****!!! Нет, правда. *****!!! Мне кажется, что Довлатов слишком далеко зашёл в своей теории всеобъемлющего лагеря. Думаю, если бы Сергей Донатович побывал в шкуре заключенного (а он имел на это все шансы), вряд ли бы он на зоне слишком увлекался филологией. Если его так сломала роль надзирателя, то чтобы с ним стало от роли заключенного? Хотя... Написал же Губерман целые главы в автобиографии о живительной силе русского мата на примерах своего лагерного опыта. Справедливости ради, его заключение так же отличалось от Шаламовского, как лагерь пионерский от лагеря исправительного. И всё же.

Ну, довольно о грустном. Книга-то, несмотря на мрачность, жизнеутверждающая. Она о том, что везде можно найти как плохое, так и хорошее. И что деление людей на плохих и хороших в корне неправильно. В людях намешано всякого. И только жизненные обстоятельства, окружающие люди, среда решают в какую сторону склонится в человеке чаша весов добра и зла. Я совершенно согласен с этой теорией, она мне давно близка. Я и сам об этом иногда думаю (хоть и не сидел, и не охранял). Автор дальше сворачивает эту мысль к тому, что в условиях лагеря чаша весов чаще склонялась в сторону плохого. В обоих лагерях - внутреннем и внешнем. И с обеих сторон барачных стен.

Понравился тон рассказа - живой, естественный, искренний, но при этом без ужасающих подробностей. Они видны между строк.

Истории из зоны перемешаны с письмами американскому редактору, написанными двадцать лет спустя. Это создаёт эффект третьего измерения, разбавляет мрачность лагерных рассказов и доказывает одну из главных мыслей этих записок - "ад - внутри нас". Можно поменять страну лагерей на самую свободную страну в мире. Можно поменять медицинский и технический спирт на самые изысканные напитки нью-йоркских пабов. Можно в плавках с нарисованным огурцом переплыть Миссисипи вместо того, чтобы в шинели и кирзовых сапогах тонуть в сугробах русского севера. Но нельзя убежать от собственного внутреннего ада.

К счастью для нас, Довлатов пытался освободиться из своего ада не только с помощью самолета и алкоголя, но и с помощью литературы. Внутри каждого из нас есть свой ад, но только у избранных есть и своё чистилище.

Знаю, что нельзя брать на веру всё, о чём читаешь/слышишь в средствах массовой информации. Советские газеты - отдельная тема. В то время очень важно было правильно преподнести информацию, соблюдая гласные и негласные инструкции, учитывая партийные установки. Соответствуют ли поданные читателям факты истине - другой вопрос. Помню, как всегда удивлялась, читая в новостях о рождении миллионного (цифра может быть любой, главное - круглой и внушительной) жителя такого-то города. Или о письмах доярок любимому вождю. Страна растёт и процветает, люди горды и счастливы. И именно газеты должны были донести эту «благую весть» советскому народу. Если ты журналист, то идёшь на компромисс.

Двенадцать газетных вырезок, двенадцать историй, двенадцать компромиссов. «Советская Эстония», «Молодежь Эстонии», «Вечерний Таллинн» за 1973-1976 гг. За каждой короткой заметкой стоит не только газетный герой (чаще - мнимый), но и сам журналист. Можно гордиться проделанной работой, можно раскаиваться или стыдиться. А можно поступить так, как это сделал в своей книге Сергей Довлатов.
Каждый «компромисс» состоит из газетной цитаты и истории «как всё было на самом деле». В книге очень много личного, что обычно для творчества Довлатова.

Жизнь состоит из взлётов и падений. Автор говорит откровенно о каждом отрезке журналистской карьеры в Прибалтике.

В книге присутствует горький юмор и все отличительные признаки эпохи.
Чем больше книг читаю у автора, тем больше привязываюсь к нему, лучше понимаю и чувствую. Книгу читала и слушала. Исполнение Константина Хабенского впечатляет. Он не читает - играет, вживаясь в образ Сергея Довлатова, придаёт всем персонажам характеры, изменяя голос и манеру произношения. Чувствуется, что работа доставляет удовольствие, что актёру близко то, что он говорит слушателю. Но при этом держала открытым текст, так как некоторые места хотелось перечитывать глазами, смаковать отдельные фразы. Сергей Довлатов удивительный мастер слова! Коротким замечанием мог выдать полную характеристику, нарисовать яркий портрет, описать всю гамму эмоций.

Разве не истинный художник тот, кто пишет такие портреты?!

Ох, как прекрасен слог! Как глубоки мысли... Каждый раз, прочитав в очередной раз Довлатова, как бы встрепенёшься и первая мысль: "Как?! Уже всё?!". А потом идёшь и перечитываешь, смакуя такие "тёплые" слова.
Наивная, думала, сейчас про "смешо" будет. Ан нет, заповедник есть, смешно - есть, а дальше вообще не смешно.
Итак, писатель Борис Алиханов устраивается на работу экскурсоводом в Пушкинский заповедник. Ну как писатель; так, непризнанный гений, уже практически отчаявшийся создать монументальное творение, способное потрясти основы мировой литературы. Да и какая работа; так, способ занять себя в летний период, заработать "на трусы" и попытаться убежать от себя. Но от себя не убежишь. От нерешённых проблем, собственно, тоже. А проблемы серьёзные - бывшая любимая жена собралась "за кордон", вместе с не бывшей и любимой дочкой. Борис ехать не хочет, он отчаянно любит угрюмую, печальную, но такую "свою" Родину.

Новизна места, новые лица, специфика работы - все это ненадолго позволяет забыть хандру. Но свежие впечатления приедаются, новые лица становятся потёртыми и привычными, а работа превращается в будничную рутину.

Откуда у Довлатова такая супер-способность к пластике слов? Как он умудряется ТАК описать простые вещи, что они как минимум обретают форму, как максимум становятся волшебными?

Так и хочется всё произведение на цитаты разодрать. Собственно, достаточно посмотреть на количество цитат на такое сравнительно небольшое произведение.
Прочитав книгу, решила посмотреть экранизацию. И знаете, очень порадовалась, что не сделала наоборот. Какого, простите, полового органа они там Безрукова в главной роли сняли?! Была возмущена до глубины души.

В детстве мне очень нравились фантастические романы, в которых герои умели читать мысли. Больше всего завораживало не умение как таковое, а контраст между тем, что люди думали и что они говорили вслух. Часто это было смешно, иногда грустно, а иногда и страшно.
Собственно довлатовский «Компромисс» построен именно на этом приёме: в газетах пишут одно, а в реальности происходит что-то абсолютно другое. Иногда виной тому алкогольный угар, но гораздо чаще абсурдное устройство советской действительности. Здесь запросто могут похоронить не того покойника, сделать из злодея праведника, сочинить фальшивую телеграмму и фальшивый же ответ на неё. В общем, никаких попаданцев не надо, попаданцы – все. И альтернативная реальность за окном.
О советском двоемирии написано много, но мало когда рассказ полон такого юмора и одновременно щемящей тоски. Как остаться хотя бы более-менее приличным человеком, когда реальность кусается? Где кончается компромисс и начинается откровенная подлость? Надолго ли спасает даже самое изысканное чувство юмора, если твой талант никому не нужен и его приходится разменивать на мелочи?
Довлатов как всякий крупный и талантливый автор порождение своего времени. Советский быт узнаваем во всех своих неприглядных (для кого-то очаровательных) деталях. В то же время вопросы, которые автор ставит, вечные. Не то чтобы журналистика сильно изменилась в наше время. Не то чтобы теперь легко сохранить в себе лучшее, не погрязнуть в быте, не продаться. Возможно, в Эстонии всё по-другому. Уж она точно теперь не советская. У нас же всё из века в век – щемящая тоска и чувство юмора, чтоб хоть как-то её преодолеть.

Диссидентство-диссидентство-диссидентство. Валить-валить-валить.
Вы прочли краткий пересказ повести Сергея Довлатова «Заповедник».

Чтобы полностью понять и прочувствовать эту книгу, как мне кажется, нужно искренне и от всей души ненавидеть совдепию. Ненавидеть ее всю целиком, не вдумываясь в это чувство, не раскладывая его на отдельные за и против, не пытаясь понять и проанализировать свою ненависть — просто ненавидеть. Душой и сердцем, а не умом и холодной логикой.

Во всей своей красе предстает перед нами с самых первых строк тот самый махровый совок. Желтый, как прокуренный воздух деревенского кабака, как зубы толстенной официантки в синем фартуке, как стены заплеванного подъезда в свете тусклой, тоже желтой, лампочки.
Вонючий, застойный, настолько безнадежный, что хочется безумно выть, рвать волосы клочьями и валить, ВАЛИТЬ из этого зассаного ада как можно скорее.
Нет тут ни какой-то благородной мрачности и неотвратимости Большого брата, ни безумного Паланиковского надрыва — ничего того, что можно было бы идеализировать, обозвать красивым словом «фатум» и поэтично с ним бороться.
Только большой воспаленный прыщ, который в девяносто первом будет безжалостно стиснут стальными пальцами и зальет всю страну ручьями смрадного гноя.
И обложка у книги подходящая — желтая, как несвежая «Правда» и какая-то бэушная, отдающая плесенью советских библиотек.
Что-то такое отчаянное, хоть кричи, ужасающее, как слово «Леспромхоз», от которого за версту несет бюрократической волокитой.

Но Довлатов не таков...

Но Довлатов не таков, он любит свою родину, вы что.
Любит сермяжную правду своего соседа Михалываныча, любит воздух Рассеи-матушки, «народ-тут-душевный», березки-фигозки, и все такое. Ага, куда я денусь. Ага, тут моя родина, тут я и помру. На том стою и не могу иначе.
Я почти поверил. И тут последняя строчка, как серпом: «Нью-Йорк, 1983 год».
Долюбился Родину, Сергей Донатыч? Нетрудно, наверно, любить ее, издалека-то. И березки, и Ленинский проспект и borsh s pampushkami.
Рвать рубаху, землю жрать и в лицо цепляться каждому, кто худое слово молвит о твоей Великой Родине — все это особенно приятно, когда за окном Брайтон, а не какой-нибудь сра славный город Тараканск, да?

Нет, если вдуматься, то я Довлатова не осуждаю и за бороду дергать не собираюсь.
Ну, уехал — и уехал, правильно сделал. Особенно, если вынудили.
Вот только не надо нам петь эти красивые песенки о том, как тебе тут хорошо жилось. Тем более после того, как ты сам на протяжении 80% книги выстраивал из своей страны образ полнейшего бомжатника.

Более того, его манера изложения показалась мне достаточно милой, многое понравилось своей точностью, меткостью и житейской простотой (и я понимаю, почему некоторые читатели называют Довлатова основоположником жанра околохудожественной полудневниковой болтовни).
Ну да, метко, атмосферно, местами — откровенно смешно. Но ведь книга-то о другом писалась, правда?
С некоторым в корне не согласен, и меня неприятно удивляет, насколько он последователен и логичен в доказательстве точки зрения, которую я считаю порочной.
Нет, меня не постигают сомнения, мне не нравится, как крепко и основательно верит он в свое заблуждение. Ну, в то, что я считаю заблуждением.

Но и это ладно. Если отцедить сгустки смешного-правдивого-житейского, то останется только какая-то мутная вонючая жижа. Не благородная и страшная кровь, не ужасающий своей безнадежностью пот на лбу, а так — что то вроде содержимого унитаза на выходе.
Наверняка именно этого автор и добивался, так что в его мастерстве я не сомневаюсь. Довлатов — хороший жызненный писатель, и так далее, и тому подобное. Окей-окей.
Он мастерски накормил меня дерьмом, и наверно, даже что-то хотел этим сказать. Вот только я так и не понял, зачем я это дерьмо ел.

На этом мы с вами, оченьмногоуважаемый Сергей Донатович, закончили.

3, плохо.