Собрание сочинений в шести томах. Том 1. Сарторис. Шум и ярость

Мощная и яростная книга! Удовольствие от первой до последней строчки.
Жила-была на Юге Америки одна несчастная, насквозь эгоистичная семья. Мама — невротичная и ипохондричная дама, регулярно упрекала все семейство в том, что она им мешает жить по-своему. Постоянно собиралась умирать, будучи здоровее их всех, вместе взятых. Отец — обреченно пробирался по ночам к шкафчику со спиртным, между делом и после эпичных семейных потрясений вдруг вспоминал о детях и выдавал им глубокомудрые наставления, учил жизни. Четверо детей, каждый со своим выводком саранчи в голове. Черная прислуга, на которую эти дети были сброшены любящими родителями. Маленький городок, где все друг у друга, как на ладони.
Они нам поведают свою историю, окунут в нее по макушку. Непрерывный фоновый шум жизни окутает любого, кто приблизится. Он густой, мрачный, душный, нестерпимо яркий. Состоящий из обрывочных воспоминаний, мыслей, образов, вкусов, запахов, страхов, обид, разочарований, любви и ненависти. Шум настолько пропитанный яростью, что хоть выжимай.
У каждого своя ярость.
У слабоумного Бенджамина — ярость непонимания. Его воспоминания порхают, как бабочки, из близкого вчера в далекое сегодня, из миски супа на поле для гольфа, из теплых объятий любящей Кэдди в ледяное и страшное одиночество. Ярость настолько сильна, что остается только выть. Их не понимаешь, а они тебя.
У Квентина — ярость отчаяния и бессилия. Марш протеста против безжалостного времени, которое так хочется повернуть вспять. Вырвать, растоптать, утопить. Хочется, но смысла в этом все равно не будет. Память подкидывает картины прошлого, в котором он же так старательно пытался исправить от него независящее, не получилось. Юность иногда ставит ультиматумы, чтобы все по-максимуму именно сейчас, чтобы не ждать опыта и знаний. Если не сейчас, то уже никогда.
У Джейсона — ярость тихой ненависти, обиды и зависти. Если бы эти идиоты вокруг ему не мешали, он быстро бы навел порядок. Повезло же с сумасшедшей семейкой! Сплошные бесхарактерные дураки, шлюхи, негры, евреи, все ничтожества, у всех из них столько шансов было, все улетело в трубу, один Джейсон молодец, только никто не ценит.
Ярость Кэдди — неприкаянная, необдуманная, подверженная страстям, в какие-то моменты раскаянная, переданная по наследству дочери, показана через столкновение с яростью воспоминаний других членов семьи. У каждого свои претензии к блудной дочери — воет оставленный, никем, кроме нее, нелюбимый Бенджи, сходит с ума от горя, от поставленного жизнью цугцванга Квентин, бесится и мстит долгие годы Джейсон, не может ей простить своего позора нелюбящая мать.
Фолкнер подарил мне любимое занятие — закопаться в повествование, во внутренний и внешний мир персонажей и наслаждаться. Однозначно мой автор.

Прошло уже несколько дней, как я прочитала эту книгу, но до сих пор трудно подобрать слова, чтобы выразить свои мысли по поводу прочитанного. И наверное это неудивительно, если принять во внимание, что читала произведение, написанное в жанре потока сознания.
Понятно, что ничего не понятно. Понятно, что книга не из серии захватывающего чтива. Понятно, что Фолкнер сделал ставку не на содержание, а на форму. И наверное в этом и есть прелесть и ценность произведения. Важно не что, важно как. Хотя и сама история семейства Компсонов отнюдь не занудна. Та ещё семейка, те ещё скелеты в шкафу.
Когда у меня пояаляется свободное время, я слушаю курс лекций Юлианы Каминской об истории литературы XX века. Она очень четко прослеживает этот переломный момент, когда литературе необходимо было измениться, когда ломались привычные взгляды на искусство и создавались новые жанры. В этом ракурсе мне по крайней мере было интересно ознакомиться с давно запланированным к прочтению "Звуком и яростью". И впервые я задумалась о трудностях в работе переводчика. Сколько раз надо прочитать эту книгу, чтобы понять какими словами надо выражать то, что хотел выразить автор. Как далеко надо уйти из реальности, чтобы погрузиться в мир сознания героев Уильяма Фолкнера.
Наверное именно на восторге я пока и остановлюсь. Не смею предпринимать попытки анализа этого неоднозначного и уникального произведения. Снимаю шляпу перед автором и смею надеяться, что в недалёком будущем при повторном прочтении мне откроются бесконечные горизонты его "Звука и ярости"...

Больше никогда.

С Фолкнером отношения у меня не сложились еще с первой книги. Это вторая. Мне чужда его манера доносить идеи до читателя. Его стиль. Атмосфера и декорации. Но главное - его герои.

Самовлюбленные, эгоистичные, претенциозные, демонстративно трагичные. Ясное дело, герои Фолкнера – дети общества, их породившего. В «Шуме и ярости» это все еще нездоровые отношения белого и черного населения Америки, где потомки рабов южных штатов все еще по привычке прислуживают белым хозяевам в обмен на заботу и покровительство. Но гораздо более кошмарным предстает семейство «господ». Алкоголик-отец, вечно больная от своих мифических жертв ради семьи мать. Иждивенец – дядя. Да и детки как на подбор: дочь легкого поведения, самоубийца, домашний жадный тиран и инвалид, застрявший в своем развитии где-то на уровне двухлетнего ребенка. Прислуга тоже хороша. Самый настоящий паноптикум. Единственный адекватный и достойный сочувствия человек – повариха Дилси. Только она способна на искреннее сочувствие и слезы.

Знаете иногда читаешь какую-нибудь книгу и хочется побить кого-нибудь из героев за дурость, нахальство, высокомерие, эгоизм… Так вот «Шум и ярость» - тот редкий случай, когда хочется вломить всем и посильнее. За исключением разве что Дилси и инвалида (потому что детей не бьют). Поскольку автор рассказывает историю от лица сразу четырех представителей семейного террариума, у читателя есть возможность составить более-менее объективное представление обо всех героях. И честное слово, самое лестное мнение о них складывается именно из получувств и бессвязных ощущений того самого инвалида. Недаром Фолкнер его историю предоставил читателю первой.

Роман «Шум и Ярость» подобен искусно защищенной средневековой крепости. Кажется, что самое сложное преодолеть первый отрезок пути – ров. Рассказ от лица человека с ограниченными возможностями восприятия мира. Поверьте мне, это нелегкое испытание влезть в шкуру слабоумного и продержаться хотя бы один день в его голове. Но за глубоким рвом ввысь возносятся неприступные стены. А за ними целый лабиринт укреплений и опасных ловушек по дороге к сердцу крепости – дворцу. Вот так и читается Фолкнер. Как будто ты против своей воли сражаешься с загнанным в угол, готовым на все противником. Удовольствие прямо скажем на любителя.

Но, наверное, главным нашим с Фолкнером камнем преткновения является отсутствие эволюции его героев. Даже малейшего намека или надежды на нее. Допустим, Дилси единственное светлое пятно – опора всей семьи и от нее будешь ждать разве что нервного срыва, хотя не дождешься, ведь она и есть образец той самой истово превозносимой Фолкнером «выдержки и стойкости». Но от остальных воплощенных демонов ждешь хотя бы крошечного развития, шага в сторону осознания и борьбы со своими недостатками. Но куда там… Мир по Фолкнеру – тлетворное и гнилое место, где редкие праведники вынуждены тащить на себе многочисленных грешников. Очень унылый мир. В нем нет места надежде и переменам. Не хотела б я в таком жить.

ИТОГО: Специфическое произведение, классика американской литературы 20го века. Горькое лекарство на ночь, вкус которого будешь помнить еще долгое время после прочтения. Так ли вы больны, чтобы пить его – решать вам. Я определилась. Больше никогда.

Чего я не ожидал увидеть, заходя на просторы лайвлиб, так это 5 страниц рецензий на "Шум и ярость", казалось бы первая глава - прекрасный барьер для очень многих любопытствующих о Фолкнере. Еще большее удивление постигло, когда я стал сознавать, что почти все рецензии - положительные, а рейтинг этой новеллы зашкаливает. По прочтению видимое мной начало смещаться по подобию 3д очков: из 2 колоссальных удивлений сформировалась единая картинка успеха произведения, - вакуумная внутренняя пустота (это я о содержании), завернутая в обложку скверного, ломаного, мучающего читателя стиля (коим я могу писать по 200 романов в месяц), декорированная множеством дегенератов-персонажей, вызывающих заранее положенное сочувствие (лично у меня отвращение). Сделано это всё к счастью гордых собой молотобойцев, пробравшихся через словесные залежи совершенно ни о чем не повествующей, насквозь ложной главы о глухонемом (который 2-3 раза в тексте каким-то чудным образом "слышит"), то бишь сквозь к тернии - к звездам, т.е к более-менее связному тексту, напичканному множеством потенциально вконтактовских цитат (про время). Все рыдают, восхищаются Дилси и чудом описания типично американской семьи, все в восторге. WAT THA HELL?

Во-первых, это произведение ни о чем. Что мы узнали из 1 главы? Ничего, кроме того, что глухонемые слюнявят. И ради этого нам пришлось пробиваться через умышленно запутанный "великий поток сознания"? Вы правда считаете, что у глухонемых фрагментарное мышление, воспоминания и поведение, подобное этому Бенджи? Глухонемой в его случае вообще не может мыслить словами. Что еще мы могли узнать? Детские шалости? Да у меня во дворе их хватает с лихвой. Странные родители? Поверьте, я встречал людей странней, страшней и хуже всей этой семейки Компсонов, особого проклятья на них нет. Это обыденные , типичные люди, о которых скучно и не за чем читать, особенно с учетом отсутствия уклона на эстетизацию обыденности.

Что мы узнали из 2 главы? Эта девочка с булочками - ну это полный провал. Что за слюнявый бред? "Смотрит милыми, дружескими глазами". Давит слезу, но уж слишком мелочно. Все эти приключения Кэдди, которая по ходу то адекватная, то неадекватная, но в целом совершенно дурная, опять таки дышат пустотой. Где аналитика причин происходящего, где психологизм? Персонажи как марионетки двигаются в руках Фолкнера, затыкающего прорехи полуфилософскими цитатами из воспоминаний о беседах Квентина с отцом. Мелькают какие-то еще образы, совершенно тусклые, не прорисованные, куцые. Сравнить с Тургеневым, у которого из каждого проезжающего обоза на вас смотрит Архетип?

Что мы узнаем из 3 главы? Господи, да наконец то один нормальный, практический парень. Может быть он чуть-чуть помешан на ставках, с кем не бывает? Это хоть что-то живое, адекватное, реальное. Однако в этом пластиковом мире надуманных персонажей он выглядит крайне странно, будто цветной персонаж в чб фильме. Он мечется, как загнанный зверь, но поделать тут нечего, у автора жгучая депрессия, и все события предсказуемо бредут только к худшему.

Что мы узнаем из 4 главы? Совершенно бредовый поход в церковь, совмещенный с провальной концовкой. Автору уже нечего придумать или сказать, распоясавшиеся негры бродят по театральной сцене в поисках уснувшего автора. Квентина куда-то с кем-то едет, какой то безумный старикан режет всех подряд. Роман разваливается структурно, разваливается стилистически, логически, эмпирически - всячески.

Теперь касательно рецензий. Все негры здесь не добрые, не милые и не любящие, они мерзкие и безгранично тупые, как и вся семейка Компсонов, и вообще все герои. Я понимаю, что социальная критика тупости - это здорово, но здесь ей не пахнет, просто мир в глазах автора полнится одними тупицами (не даром он сам не получал образования). Ответьте на вопрос - какая идея у этой книги, какой посыл? Показать жизнь американской семьи? Да что ж, все такие убогие и мерзкие, как эти Компсоны. Были адекватные, нормальные люди. Где они здесь?

Дилси - героиня? От Дилси тянет теплом? Она не может воспитать и совладать даже своих внуков и детей негров, она узколоба и замкнута в церковных проповедях а-ля "возлюби ближнего своего". Её отношение к разврату Квентины? Не кричите на девочку, не надо, не бейте. А зря, ей или порку или вон из дому, иного варианта нет.

Прекрасный стиль? В голову лезут слова Бродского - "величие прозы в её приближении к поэзии, в отточенности, отсутствии лишнего". Из 800 страниц на покет буке я бы смело выбросил добрую половину из пустых разговоров негров, перекликаний, званий, кричаний и прочего. Ну совершенно не за чем в трехтысячный раз изображать эту мисс Компсон блуждающей по дому и непрестанно сетующей, то , что она человек конченый понятно было еще на первой странице. Хотите поток сознания, - читайте Пруста, там от одного предложения рыдать хочется. Здесь - шваль.

Сюжета нет, образы ничтожны, тьма ненужных слов, лживая эмпирия, противоречия, смехотворная натужная стилизация, ощущение фальшивости и надуманности каждого слова, марионеточные цитаты.

Итог: 2 из 12, 1 из 5

Фолкнер в своем классическом воплощении. Размеренная история американского юга, все еще конфедеративного, традиционного, крепко держащегося за свою землю и предков. Соль земли. И кажется, что ничего важного в романе не происходит. И я скажу больше, к финалу так ничего и не произойдет. Будут смерти, но, во-первых, они будут логичны и ожидаемы. А во-вторых, не в самих этих смертях суть романа. Это тоже классическая фолкнеровская черта (да и вообще черта Большого Американского Романа) – отсутствие ярких акцентных точек и вех сюжета. Вы не сможете пересказать этот роман несколькими штрихами-событиями. Нужно давать зарисовку и пересказывать свои ощущения.

Этот роман, конечно, о нескольких поколениях интересной Йокнапатофской семьи. Но это не сага, в этой истории нет глубоких тайн и загадок. В семье нет какого-то стержневого драматизма. Просто с какой-то гнетущей, ужасающей простотой и глубиной показана неумолимая тяга человека к смерти. Это произведение сродни лучшим трактатам экзистенциальных философов, воплощение идеи "мыслящего тростника" Блеза Паскаля. Читать роман в пограничном или просто слегка печальном состоянии крайне не рекомендуется – несмотря на частый юмор, на относительно позитивный финал, роман оставляет глубокое чувство беспокойства и тоски. Бессилия перед бытием и судьбой.

Примечательно, что подобный забег к смерти в романе ведут только мужчины. Во-первых, сказывается война – каждый из них принес ей определенную жертву, а она потребовала большего. А во-вторых, мужчины тут бесконечно одиноки, даже находясь рядом с любящими их женщинами. И одиночество тут не эгоистичное – рядом есть люди, на которых им не наплевать. Они одиноки в своей глобальной ненужности – у них нет зависящих от них детей (не пришло еще время равного воспитания), их семьи и домочадцы не зависят от ежедневного труда. Даже ходить на работу не обязательно. Сиди себе и вспоминай прошлое. А вот оно как раз и требует к себе все больше и больше внимания, затягивает, как трясина. Проще отдаться ему и замкнуть цикл своего существования смертью – никому от этого на самом деле хуже не станет.

В этом еще один глубокий трагизм нашего существования: важно быть нужным, любимым, важным хотя бы кому-то. Хоть заботливо ухоженному саду. Знать, что вот этому будет без тебя хуже. И сразу тянет хотя бы на несколько шагов назад от бездны. Но если ты любишь, ты нуждаешься, а в ответ в лучшем случае снисхождение, то желание все бросить возникает все чаще и чаще. Поэтому кажущаяся бесчувственной и циничной "вечная тетушка" Дженни переживает одного за другим мужчин-Сарторисов. Она нужна им, они без нее совершенно не справятся с элементарными делами. Без нее пропадет самая суть семьи, их дома, сада. А она питается своей нужностью и важностью. И находит силы бороться с тоской бытия. А даже любимый молодой женой Байярд Сарторис понимает, что все происходит и без него отлично. Даже проводит эксперимент, оставляя женщин одних. И они справляются чудесно. Ну и зачем тогда бороться? Терпеть эту бетонную плиту на душе? Лучше взлететь повыше, а там – будь что будет. Мы ответственны за тех, кого приручили. И эта ответственность – один из самых важных столпов нашего желания жить.

C.R.
Когда читаешь их гонки по поселку, то сложно себе представить весь ужас этой картины. Посмотрите на центральную обложку и все поймете. Остальные две – с отлично переданным настроением.

Я немного в растерянности, что же как же мне вообще писать свой отзыв, настолько меня оглушила эта книга. Когда я соприкасаюсь хоть немного с разумом настолько превосходящим мой, я теряюсь, мне хочется забиться в уголок и искать в себе скрытые резервы восприятия. Везет мне с авторами на букву Ф, они крушат, ломают, выворачивают наизнанку все мои чувства, стиль мышления и читательские установки, заставляют прилагать усилия...

Многим не нравится первая часть, мол, мысли олигофрена, но это настолько талантливый прием, что в результате эта самая первая часть оказывается самой информативной, ее реально идешь и перечитываешь после. Из этих кусочков времени, сюда, здесь, вчера, сейчас, сейчас, сейчас, по чуть-чуть по слегка складывается на редкость мерзкая картина жизни семьи из благородных американских южан. Складывается увлекательный паззл, то есть вначале-то он ни разу не складывается, и ты вынужден гадать: это кусочек неба или моря, это зовут помощника гольфиста или главную героиню? Но зато потом эти прерывистые куски просто бьют с размаху кувалдой по всем твоим нервам...

В каждой части завеса над происходящим постепенно приподнимается, в разных углах просвечивают мелкие детальки этой истории.
Вторая часть далась мне еще тяжелее, чем первая; рассказ о потерявшейся девочке-итальянке перемежается бессвязными кусками без знаков препинания, и только одно ясно - человек не в себе, ему тяжело, грустно, уныло, никак, и он очень любит свою непутевую сестру. Очень, до абсурдности кровосмешения. А третья часть лучше бы вообще не давалась, если поначалу это брюзгливое ворчание младшего сына даже слегка смешило - насколько же можно быть скопидомом и брюзгой, то после сцены сожжения билетов на вечернее представление, на которое он вовсе и не собирался идти, перед глазами подростока-негритенка, который весь день искал четвертак, лишь бы попасть туда... Скорчило от омерзения. От него и от его больной мамаши, которая "все несет на своих плечах", полеживая у себя в кровати.
В последней же части, где речь пошла о старой служанке, которая по словам мамаши "вольна в любой момент уйти", все разрешается, не могу сказать, что безболезненно для персонажей, да и у читателей кошки на душе скребут.

Финал открыт, но и закрыт одновременно. Жизнь продолжается, Бенджи пока не в Джексоне, а там кривая вывезет...

Я прекрасно понимаю, что такой экспериментальный стиль изложения, пойдет далеко не каждому, но если заставить себя разобраться в потоках сознания далеко не самых приятных героев, то взгляду откроется воистину дивная книга.

Фолкнер написал просто сокрушительную книгу.
Сам он признавался, что все его произведения об одном и том же: если говорить о внешней стороне, то это история его родного края и его жителей, который в произведениях появляется под вымышленным именем - Йокнапатофа. Но это с внешней стороны, а внутри что?..

Да, что внутри?! - долго повторяла я себе, потому что сначала эта книга - действительно шум и ярость, и из этого даже не потока - вихря сознания непросто вычленить один-единственный голос разума. Да он и не появляется, пожалуй, до самой последней части, этот голос - голос автора. Фолкнер написал о том, что волновало его самого на протяжении всей жизни: о душе человека, о его внутренней борьбе с обстоятельствами и самим собой.

По сути, три части-рассказа - это три примера такой борьбы. Только первый из них подпадает под цитату из Шекспира практически целиком, второй рассказывает нам, как просто проиграть, сдаться под напором обстоятельств. Сколько сил тут направлено против персонажей: и общественное мнение, и финансовое положение семьи, и даже собственные родные. Не все способны выдержать этот гнет.

Но дальше - больше. Фолкнер в "Шуме и ярости" описывает еще и то, что сам считает злом: когда человек утратил все человеческое, чувства сменились жаждой наживы, меркантильностью и рассчетливостью, исключительным эгоизмом. У Фолкнера это страшно. Просто страшно.

И, наконец, заключительная часть как бы сводит всю историю вместе. Чувствуется, что автор мучительно пытается найти ответ: что же правильно? какой из этих путей? - и читатель ищет его вместе с ним. Но находит ли? Или, как ни крути, жизнь - это всего лишь шум и ярость, и не значит ничего?..

Одна из немногих книг, которые по прочтении хочется открыть на первой странице и сразу же перечитать.

Представьте, что вы стоите на входе в комнату, единственной частью декора в которой является стол. Не важно, как выглядит комната, цвет, фактура и размер стола тоже не важны. Главное здесь то, что лежит на столе – клубок. Совершенно обычный клубок, если смотреть на него издалека, но вблизи хоть какую-нибудь схожесть с его собратьями обнаружить трудно. Кажется, сделан он из множества материалов, а те выкрашены в совершенно невероятные цвета и перепутаны так, что голова кругом. И чтобы распутать клубок нужно потянуть за четыре нити.

первая из них безумных цветов состоит из какого то непонятного материала местами заляпана грязью и кровью покрыта плесенью и распутать ее нет никакой возможности настолько она переплелась сама с собой не нить а сплошные узлы и петли в каждой из которых еще несколько узлов и петель и часть петель связана узлами с другими петлями зато нить эта теплая хоть и веет от нее страхом и безумием да только уходит она куда то в глубину клубка так и не дав возможности ее распутать

Вторая нить ровного серого цвета местами разбавленного редкими всплесками цвета особенно много красной ярости и фиолетового отчаяния Да и материал из которого нить сделана подкачал какой то весь рыхлый кажется разваливается прямо в руках от прикосновений И снова узлы узлы узлы петли петли петли но уже в гораздо меньшем количестве даже будто какой то порядок в этом царстве хаоса наблюдается Вот только цепляться за эту нить смысла нет она оторвана от клубка и помочь его распутать почти не может

Третья нить на вид самая прочная, прямая и уж точно не оторвется – четко и целенаправленно уходит в самую сердцевину клубка, расталкивая по дороге другие ниточки, случайно преградившие ей путь И все бы ничего, можно было бы держаться именно этой нити, но на ощупь она будто из металла, такая же холодная и жесткая, да еще и выпачкана каким-то маслянистым веществом, прилипающим к рукам и оставляющим на нем не смывающиеся пятна с резким гниловатым запахом

А четвертая нить едва заметна, невесомой паутинкой облепляет она остальные нити и ниточки, утекая в самое сердце клубка. Да она и есть это самое сердце. Но схватить за нее, чтобы быстро распутать клубок, не получится – невесомая же.

А еще – за какую-то одну нить тянуть нельзя, надо дергать все по очереди, пачкаясь, путаясь в узлах и петлях, упуская нити и то и дело оставаясь с оторванным кончиком в руках, когда сам клубок еще разматывать и разматывать. И доберешься ли до центра – большой вопрос, а ответа на него нет.

Ох, какая же трудная книга. Дочитала, в голове ворох мыслей, но как высказать все, что грохочет внутри после прочтения? Как донести и не расплескаться простыми похвалами мастерству автора? Трудно, ох как трудно. Я не привыкла к таким книгам. Обычно история раскручивается постепенно, а если автор и забрасывает сразу в гущу событий, то потом обязательно делает паузу и рассказывает, как и почему все тут вертится. Но только не Фолкнер и только не в этой книге. С первой и до самой последней страницы ни одного объяснения, ни единой остановки даже на секундочку. Мысли в головах у героев несутся то вперед, то назад. Настоящее перемешано с прошлым и попробуй разберись, что к чему относится.

7 апреля 1928 года - это Бенджамин. Многие говорят, что самая трудная часть книги, но мне, наоборот, показалась чуть ли не самой простой и приятной, если по отношению к этому произведению вообще можно употребить слово "приятно". Так вот, Бенджамин все видит, все слышит и даже все понимает. Ускользают от него только причинно-следственные связи. Так и незаданным вопросом вьется навязчивое "почему". Через всю главу, через все слова, через все бессвязные вопли и мычания.

2 июня 1910 года - это Квентин. Студент Гарвардского университета. Звучит то как хорошо. Именно ради этого звука и продали любимый луг Бенджи. На Квентина возлагали такие большие надежды, что его падение не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Действительно, в этой семье валится совершенно все, так где уж бедному мальчику устоять. Его часть истории это сплошь признание в любви, заканчивающееся очень плачевно.

6 апреля 1928 года - это Джейсон. А Джейсон - это злость, обида и ненависть. И еще чуточку зависти, но злости и обиды все-таки больше. Удивительный в своей омерзительности человек. Ворует, обманывает, снова ворует, но при этом считает себя лучше всех окружающих и оправдывает все тем, что у него есть право получить свое. Срывает злость на людях, ведет себя вызывающе и строит из себя вечно обиженного жизнью, тогда как на самом деле, он и есть главный обидчик. Да, я не спорю, ему в жизни досталось, но неумение отпустить прошлое сыграло с ним дурную шутку. Превратившийся в подлеца, обиженный и озлобленный, он все меньше и меньше походит на человека. Мелочный и жалкий... вот каким видится мне этот доморощенный тиран.

8 апреля 1928 года - это автор. Автор, который повсюду следует за старой Дилси и наконец-то позволяет нам взглянуть на эту семью со стороны. Увидеть все не через голову одного из сыновей, а практически глазами старой служанки. Это многое расставляет на свои места. Последняя глава как глоток свежего воздуха после затхлости заброшенного дома.

И связующей нитью через все эти жизни проходит Кэдди. И ее поступок, поломавший их всех. Или, может быть, просто вскрывший то, что уже и так было сломано. Ну и страшная же это семейка. Но я рада, что наконец-то познакомилась с ними.

Это было мoщно, необычайно пpавдоподобно, потpясающе. Это рeдкий тaлант, который с такой силой выpазил мыcли, затpонул за живоe, всё внутри сyмел пеpевернуть, провёл меня через cтрадания, мpак, отчaяние и злo - по стопaм своих гepоев, хотя нет, нога в ногу с ними, заcтавляя мaксимально чувствовать то, что чувствуют они, и в этом дyшевном рaздрае оставил меня всё-тaки с нaдеждой на всё cветлое и лучшее в миpе.

Напиcано cложно, Фолкнeр использовaл приeм потокa cознания, в котором часто cмешиваются мыcли, перeскакивают с одного на другое, озвyчиваются не полноcтью, или много рaз повтоpяют одно и то жe. Есть и скaчки во вpемени, и интeресно как об этой оcобенности своего твоpчества сказал сам Фолкнeр: «… для меня, во вcяком cлучае, человек не сyществует сам по сeбе, он — поpождение собствeнного пpошлого. Пpошлое фактичеcки не сyществует как нeкое „былo“, оно пеpешло в „еcть“. Пpошлое — в каждом мyжчине, в каждой жeнщине, в каждом момeнте. Все пpедки человeка, все его окрyжение присутствyют в нeм в каждый отдeльный момeнт. И потомy человек, харaктер в повeствовании в любoй момeнт дeйствия являeт cобой все то, что cделало его имeнно тaким, и длинноe прeдложение — попыткa включить все пpошлое, а по возможноcти и бyдущее, в тот eдиничный момeнт, когда гepой совeршает кaкой-тo поcтупок…».

Глaвные гepои pомана очень реaлиcтичны, кaждый из них превосxодно пpоработан, они - живыe. Их чyвства всe пеpед нами, обнaжены и пoдлинны. О каждом гeрое можно много говоpить, книгу хорошо читать в совмeстном чтeнии, здесь точнo будет что обсyдить (одна болeзная мaмаша семейcтвa чeго cтоит!). Книга - шeдевр, и каждая часть пеpедана очень эмоционaльно, с нaдрывом, ее не читаешь, но пpоживаешь. Поcледняя чаcть, хоть и pассказана от лицa автоpа, - и здеcь, следовaтельно, уже не пoток мыcли, весь, как oдин оголeнный неpв, а взгляд со cтороны, - но она очень вaжна, имeнно она выpажает глубокyю aвторскую мыcль, нaдежду на человечеcкое в чeловеке (на пpимере чеpнокожeй слyжанки Дилcи, простой, чеcтной, зaботливой, отдaвшей себя всю слyжению дрyгим). В cвоей Нобелевcкой pечи, Фолкнeр сказал: «Я отвергaю мыcль о гибeли человeка. Человeк не пpосто выcтоит, он восторжествуeт. Человeк беcсмертен не потому, что никогда не исcякнет голоc чeловеческий, но потомy, что по своемy характерy, дyше человeк cпособен на cострадание, жеpтвы и непреклонноcть.» - имeнно эти cлова окончатeльно опpеделили моe отношeние к aвтору, он тeперь точно в числe моих «cамых-cамых».

Фолкнeр - тaлантище, мимo которого не cтоит пpоходить, если вы цeнитель хоpошей литeратуры. Читaть его не проcто, но та мощнaя отдaча, которая идeт от его paботы, тыcячу pаз доcтойна всеx cил и нaпряжения.

«… она и отeц тянyтся лицaми к слабомy свeту и дeржатся за руки, а мы затeрялись гдe-то еще нижe, и нам даже лyчика нет.»

«Меня не было. Я еcмь. Я был. Меня нет.»

«И снова pаздался плaч Бeна, звyк безнадeжный и длинный. Шyм. Ничего болeе. Как если бы — игpой cоединения планeт — все гоpе, yтесненье всех вpемен обpело на миг голоc.»