Книжный вор

Мама обняла Лизель.
Мамины руки поглотили ее.
— Я понимаю, — сказала Роза.
Она понимала.

— Он часто приходит в школу без завтрака. — И толпа домохозяек опять зашепталась. Ситуация будто покрывалась слоем краски, придавшим ей значительности и выразительности.
— И значит, ему позволено красть мою картошку?
— Самую большую! — выкрикнула одна дама.

— Я подумала, — сказала она, — может, тебе понравится разгадывать кроссворды, чтобы убить время.
Макс оценил подарок и, чтоб газета оказалась подобрана не напрасно, прочел ее от корки до корки, а через несколько часов показал Лизель кроссворд, разгаданный целиком, кроме одного слова.
— Проклятое семнадцать по вертикали, — сказал он.

Лизель спрятала лицо в ладони. А когда убрала руки, задала главный вопрос:
— Ты сказал Маме?
— Шутишь? — Ганс подмигнул Максу и шепотом добавил: — Ты ведь еще жива, правда?

НЕКОТОРОЕ СВОЙСТВО РОЗЫ ХУБЕРМАН

Она хорошо держалась в острой ситуации.
Даже когда через месяц после Максова дебюта на Химмель-штрассе ревматическая Хелена Шмидт перестала давать белье в стирку и глажку, Роза просто села к столу и придвинула к себе миску.
— Славный суп сегодня.
Суп был ужасный.

Она, как всегда, несла мешок с бельем. Руди нес два ведра холодной воды, или, как он это назвал, два ведра будущего льда.

Даже когда Лизель скрылась в подвале сочинять пятое письмо матери (все, кроме первого, еще предстоит отослать), ей были слышны ругательства Розы: она распространялась насчет этих засранцев Пфаффельхурферов и этой вшивоты Эрнста Фогеля.
— Feuer soll'n's brunzen für einen Monat! — было слышно ей. Перевод: «Чтоб они все месяц огнем мочились!»

Он приходил каждую ночь и сидел с нею. Первые раз-другой просто приходил — другой человек, истреблявший ее одиночество. Через несколько ночей он прошептал:
— Ш-ш, я тут, все хорошо.
Через три недели он обнял ее. Доверие росло быстро, и причиной была прежде всего грубая сила нежности этого человека, его здешность. С самого начала девочка знала, что он придет с полукрика и не покинет ее.

Негідники, подумала вона.
Чарівні негідники.
Не втішайте мене. Будь ласка, не переповнюйте мене, не давайте мені марної надії на те, що з цьог всього може вийти щось добре. Погляньте на мої синці. Погляньте на цю рану. Бачите рану в моєму серці? Бачите, як вона росте на ваших очах, як вона роз'їдає мене? Я більше не хочу плекати надії. Білше не хочу молитися...

Стільки людей.
Стільки кольорів.

— Знаешь, Лизель, что я тут подумал. Ты никакой не вор. — И возразить он ей не дал. — Та тетка сама тебя пускает. Господи, она даже выставила тебе печенье. По-моему, это не воровство. Воровство — это что делают военные. Берут твоего отца, моего. — Он пнул камень, и тот звякнул о чью-то калитку. Руди прибавил шагу. — Все эти богатые фашисты на Гранде-штрассе, Гельб-штрассе, Хайде-штрассе.

Вона прощалась з ним, але навіть не здогадувалась про це.

Іноді мене просто вбивають ті обставини, за яких гинуть люди.

Безперечно, у Ганса БУЛА цінність, і Лізель Мемінгер помітила її. ( Діти іноді бувають набагато мудрішими за хвалькуватих і нудних дорослих.) Вона одразу це розгледіла.

Даже у смерти есть сердце.

Балок человек, который может стоять в сторонам, сложа руки, когда вся нация выбрасывает мусор и идёт к величию.

нельзя же вот так сидеть и ждать, пока тебя не догонит новый мир. Надо пойти и самому стать его частью- невзаирая на прошлые ошибки

Папа был аккордеоном!
Но его мехи совсем опустели.
Ничто не вливалось в них, и ничего не вылетало.