Книжный вор

- Значит, так, на фокусы времени нет. Можно отвлекать их сотней способов, но сейчас осталось только одно. - Он повёл глазами на дверь и закончил: - Не делать ничего.

Сначала наказанием для Ганса была совесть.

Один из них был книжным вором.Другой воровали небо.

Бомбы летели-и с ними я.

Макс по-прежнему прятался от всего мира,но уже в другой пустой комнате.

Боль никак не соглашалась отпустить её, и она покорилась. Открыла ей объятия.

Diese Bilder waren die Welt, und es brodelte in ihr, während sie inmitten der schönen Bücher mit ihren manikürten Titeln saß. Es kochte in ihr, während sie die Seiten anschaute, die bis zum Erbrechen voll mit Absätzen und Worten waren. Ihr Mistkerle, dachte sie. Ihr geliebten Mistkerle.

Frau Lindner war eine scharfkantige Frau mit dicken Brillengläsern und einem ruchlosen Blick. Sie hatte sich diesen Blick zugelegt, um jeden Gedanken an Diebstahl in ihrem Laden im Keim zu ersticken. Sie hütete ihr Geschäft mit einer soldatesken Haltung, einer unterkühlten Stimme, und selbst ihr Atem roch nach "Heil Hitler".

Его холодный голос был теплее обычного. Будто непропеченный. —

За одну руку ее держал Ганс Хуберман. За другую — ее маленький чемодан.

Я не ношу серп чи косу.
Чорний балахон з каптуром я надягаю
лише тоді, коли холодно.
І моє обличчя не має тих черепоподібних рис,
які вам так подобається на мене чіпляти.
Хочете знати, який мій справжній вигляд?
Я вам підкажу. Пошукайте собі дзеркало

Щоденник смерті: 1942 рік
То був рік, вартий цілої епохи, як 79-й чи 1346-й, — таких було чимало. Та яка там коса, щоб її чорти побрали, мені б не завадила мітла чи швабра. А ще — відпустка.

Хвилини були безсердечними.
Години — нещадними.

Навіть смерть має серце.

СПОСТЕРЕЖЕННЯ
Двоє кондукторів.
Двоє гробарів.
Коли дійшло до діла, один із них віддавав накази.
А інший робив те, що йому наказували.
Питання: а що, як інший - це більше, ніж один?

Она с ним прощалась , сама того не зная.

Там она и заснула, на постели из свернутых холстин, а листки книжки загибались по краям на большой банке от краски. Утром над ней стояла Мама, и ее хлористые глаза вопрошали.
— Лизель, — спросила Мама, — какого рожна ты здесь делаешь?
— Я пишу, Мама.
— Езус, Мария и Йозеф. — Мама затопала вверх по ступеням. — Быть наверху через пять минут, а то ведро. Verstehst?
— Поняла.