Эйзен

Эту книгу я читала почти месяц. Не потому, что она плохо написана, написана она как раз замечательно, но потому, что главный ее герой вызывает почти физическое омерзение.

Вы видели фильмы Эйзенштейна? Признанная классика советского кино. Даже если вы не смотрели фильмы целиком, вы точно видели коляску, которая катится по Потемкинской лестнице, скрюченного Ивана Грозного, красавца Александра Невского. Это все наш культурный год.

Но все, абсолютно все фильмы Эйзенштейна подвергались жесткой критике, остракизму, запретам, а что-то даже было уничтожено.

Можно ли назвать Эйзенштейна везунчиком? Сказать сложно. Его путь был тернист, он знал невероятные взлеты и падения, объездил полмира, много снимал, но все, что прошло цензуру, было агиткой, а не искусством.

Он увлекался историями и желал крови, ему нравилось переписывать историю. Делать и жестокого царя, царя, который не был тираном, но ставил долг превыше всего. Он хотел заводить свою публику любой ценой, и обычно просто прибегал к низменным страстям, используя самые примитивные методы. Богатых он изображал уродами, сравнивая их со свиньями. Отрицательные персонажи рубили и стреляли в его фильмах в детей и улыбались. Снимал это и наблюдал за зрителями в кино. Такое вот guilty pleasure.

Завидовал другим, унижал других, никого никогда не любил и от этого был жесток с теми, кому не посчастливилось полюбить его. Когда наступила война, он был отправлен снимать «Ивана Грозного» в Алма-Ату, а его любовница уехала с театром в Саратов. Она писала Эйзенштейну, но тот воспринимал ее, как назойливую муху. Когда Телешева выбила, наконец, командировку, режиссер, не предупредив ее, уехал в Москву, и они пересеклись лишь на несколько месяцев.

Чуть позже актриса написала, что у нее обнаружен рак, что ей будут делать операцию, как она боится. Но эта дрянь ни разу не ответила на письма.

Мне гораздо больше понравилась фигура оператора, который почти всю жизнь проработал бок о бок с Эйзеном - Эдуард Тиссэ. Какой-то совершенно несоветский у него облик, только взгляните.

Невероятно увлеченный, по время съемок «Потемкина» его привязывали к крану и она парил над судном, ежедневно рискуя жизнью. Это он смог снять Ледовое побоище в июле так, что глаз не оторвать (потому что солнце летнее), а на картинке - сугробы из соли, соды и нафталина. Каждый день он являлся на съемки в стильных белых брюках и ползал, висел в воздухе, бросался под копыта лошадей ради красивой картинки. Так что все гениальное, приписанное Эйзену, по сути снял Тиссэ. Но и его в конце концов предал Эйзенштейн. На Ивана Грозного он взял другого оператора.

Про кино читать было интересно. Первое кино - это вообще не про актеров, их не было. Были обычные люди, поэтому и игра такая нарочитая и убогая, давайте уж честно. Первое кино - это про режиссеров и операторов, которые только учились, а потому каждый их шаг - это новшество, становившееся правилом. Позднее стали уже появляться актеры кино, как е-то дуэты, а пока это только начало.

Страшные 30-е гг, когда не знаешь, то-ли расстреляют тебя, то ли Сталинскую премию дадут. Эйзенштейн боится, и он отвратителен в своих истериках. Для меня эта личность до одури неприятна.

Яхина не разочаровала, как всегда. Отличная тема и интересный разбор личности. Ну и да, я бегло по ходу чтения посмотрела его фильмы.

Пожалуй, читать художественно-биографическое повествование о Сергее Эйзенштейне, не пересмотрев творений советского режиссёра, сейчас мне представляется опрометчивым решением. К встрече с человеком, успевшим побывать и героем, и изгоем своего времени, необходимо готовиться лучше...

Сергей Эйзенштейн на студии Paramount в Голливуде, 1931 год
(источник фотографии располагается здесь)

Будучи гением, Эйзен слыл личностью сложной, а его деятельности вряд ли можно дать однозначную оценку. Мне кажется, Гузель Яхиной удалось, с одной стороны, выбрать правильный тон в рассказе о противоречивой фигуре художника, не скатившись в пошлые крайности; с другой — обнаружить золотую середину между правдой и вымыслом о жизни Эйзенштейна, тем самым предоставив читателю самостоятельно сформировать своё отношение к режиссёру.

Сергей Эйзенштейн жил и творил в очень непростое время (революция, становление советского государства, мировые войны, сталинский период и т. д.). Находясь в самой гуще событий и пребывая, как и любой другой художник, под жёстким идеологическим контролем и во власти цензуры, Эйзен создаёт свои первые фильмы, которые во многом предопределили развитие мировой киноиндустрии. История не имеет сослагательного наклонения, поэтому мы никогда не узнаем, какими могли бы стать продукты творческой деятельности С. Эйзенштейна другой эпохи, но и критиковать сегодня некоторые (спорные, да) решения режиссёра, на мой взгляд, нельзя.

Лучше всего Г. Яхиной, по моему мнению, удалось показать Сергея Эйзенштейна в разных социальных ролях: не только как режиссёра, но и как сына, мужа, любовника, друга, коллегу, художника... Надо признаться, любовь к рисованию сопровождала Эйзена в течение всей его не слишком длинной, но зато очень насыщенной жизни: изобразительное искусство являлось не просто отдушиной (хобби), но и своеобразным инструментом поиска новаторских решений в режиссуре. Кстати, по сей день сохранилось множество эйзеновских эскизов костюмов и декораций к спектаклям, фильмам.

Эскиз костюма мисс Лоллы для спектакля «Шерлок Холмс и Ник Картер», 1922 год
(источник изображения располагается здесь)

Роман «Эйзен», помимо развлекательной функции, выполняет ещё и культурно-историческую: произведение позволяет современному читателю (скорее всего, не смотревшему фильм «Броненосец "Потёмкин"», который в этом году празднует столетие после своего выхода) проследить генезис российского кинематографа и развитие медиаиндустрии, а также увидеть влияние политических процессов на сферу искусства. Биография Сергея Эйзенштейна — это вечный сюжет о сложных и трагических взаимоотношениях художника и государства, о компромиссах и цене признания. Я очень рада, что мои современники переосмысливают творческое наследие советского режиссёра и рассматривают личность Эйзенштейна многоаспектно, стараясь избегать однозначности в оценках его деятельности и идей. Не это ли признак здоровой осознанности?

Беллетризованная биография по своим возможностям нисколько не уступает авантюрным романам. Ставь в центр харизматичную, известную личность – и гуляй по бульвару читательских ожиданий. Гузель Яхина ловким жестом прикрыла своего «Эйзена» определением «роман-буфф».

Мол, это не книга из серии ЖЗЛ, а инспирация жизнью, искусством и эпохой Сергея Эйзенштейна, сдобренная изрядной долей куража, эксцентричности и «монтажа аттракционов». Невозможно не примерить заявленный жанр к «Мистерии-буфф» Владимира Маяковского, минуя, собственно, безобидные итальянские театрально-музыкальные истоки. И правда, эпического, героического, сатирического, тщательно визуального в романе очень много. По существу же, в композиционной архитектонике романа Гузель Яхина всё же ухватила несколько другие, не театральные, приемы.

И они, эти приемы, пожалуй, оставляют самые сильные впечатления. Один из лейтмотивов книги – нерациональное использование Эйзенштейном и его соавтором-оператором Эдуардом Тиссэ километров пленки для съемок. Из акта в акт эпического повествования перетекает обильное описание отснятого двумя гениями материала, который подвергался безжалостному и героическому сокращению, монтажу, запретам и даже уничтожению.

Только вот полотно самой Яхиной никто не монтировал, не сокращал и не запрещал. И оно производит ощущение горы бабин с бесконечными дублями, повторами, пробами и поисками натуры. Достигается это обилием описаний, выраженных через перечисление. Невозможно поспорить, что по языку сделано это эффектно, маслено, красочно. Тропическое буйство фантазии писательницы сливается в упоении с цитированием общеизвестного материала.

Далее – композиция. Зашворканный прием использования в прологе финала с подвешенной интригой быстро забывается. Потому что затем на читателя надвигаются айсберги, каждый из которых – история создания фильмов Эйзенштейна. Они похожи между собой, как все айсберги на первый взгляд. Но несущееся вскачь повествование, искусная манипуляция чувствами и эмоциями, не дают сосредоточиться на отличиях.

И всё вместе оставляет парадоксальное ощущение несобранности, разрозненности, навязчиво, взахлеб вываленного горкой сырого материала, имеющего не столько эстетическую, сколько музейно-архивную ценность. Но мы же помним, что это даже не научно-популярный труд, а фантазия о болезненно гениальном человеке, который с восторгом дал проглотить себя создавшей его эпохе. Я бы сказал, что для литературного гурманства в таком приеме, коррелирующемуся с беспокойным и обильным наследием Эйзенштейна, есть неоспоримое преимущество.

Что же касается содержания, то тут Гузель Яхина остается верной поднятым ею темам в предыдущих романах. Ироничным камео можно даже назвать съемки в Казахстане во время Великой Отечественной войны. Писательница старательно разоблачает сталинскую эпоху с ее жестокостями, иррациональностью и сусальным великолепием. Желая подчеркнуть гротесковость возводимого ею на страницах книги мира, Яхина вставляет эпизоды ночных арестов, застеночных пыток, массовых расстрелов и неизвестных могил со всей серьезностью, хотя они не имеют прямого отношения к линии жизни героя.

Со своим героем Яхина на «ты». Она не может простить ему воспевание власти. Ни ему, ни Григорию Александрову, ни другим кумирам ранней советской эпохи. Эйзенштейна она видит как какого-то карикатурного нибелунга, только одержимого не золотом, а киноискусством. Болезненно ревнивого к успеху, психически искалеченного матерью, завистливого и самолюбивого, готового на любую идеологическую вампуку ради воплощения своих художественных идей.

Описывая размах, с которым создавались фильмы Эйзенштейна, его мировые признания и провалы, Яхина, тем не менее, язвительно и фамильярно проходится по тому, какие мысли и настроения транслировало это кино. Можно даже сказать – клеймит. С ее позиций управление народными массами, к которому стремился режиссер, было фальшивым в фальшивых социально-политических реалиях. И вот уже фигура Сергея Эйзенштейна становится похожей на шекспировского Ричарда III – гениального во зле. Красноречивого манипулятора, уничтожавшего своих друзей ради единоличной власти над киноискусством.

А если ближе к кино, то, конечно, роман напоминает ленты раннего немецкого киноэкспрессионизма, с мэтрами которого поначалу соперничал, если верить автору, Эйзенштейн. Гротеск, страх, сатирический морок. Не люди – изломанные фигуры фантастического культа, с бледной кожей и горящими глазами. Смешные и отвратительные, танцующие поверх неслышимых стонов и упадка и распада рассудка.

Гузель Яхина не разгадывает Эйзена, Тиса или Грига. Она пересобирает их в соответствии со своими желаниями, стремление писать от несогласия от пропагандистских установок, которые для нее неприятны. Да что там – неприемлемы. И буфф действительно удался даже со стилизаторскими попаданиями.

В своем новом романе Гузель Яхина остается верна времени - на часах романа все тот же период первой половины 20 века, но вот стиль этого роман удивил. Казалось, что герой книги подчинил себе автора, как сделал это с ранней советской эстетикой кино, и буквально выпирает из страниц мыслями, фразами, метаниями, эмоциями, приколами. Честно говоря, не будь автором романа Гузель Яхина, вряд ли бы я стала читать про Сергея Эйзенштейна, по крайней мере, в ближайшем будущем. Ну кто из обычных зрителей (не изучающих кинематографию) будет сейчас смотреть "Броненосец Потемкин" , "Октябрь" или "Ивана Грозного"? До прочтения романа, скорее всего, никто, а вот после - мне лично захотелось освежить в памяти эти фильмы. Время романа структурировано вокруг картин - состоявшихся и не состоявшихся, успешных и провальных - Сергея Эйзенштейна, вокруг творческих поисков, сомнений и находок. Получился почти производственный роман из сферы кинематографа, но только поданный с точки зрения участника этого процесса, со всеми сопровождающими создание фильма амбициями и страхами режиссера, отношениями в творческой группе, реакциями власть предержащих. В центре романа не только главный герой, но и люди, вращающиеся на ближайшей к нему орбите, связанные с ним общим делом - оператор Эдуард Тиссэ, помощник режиссера Григорий Александров, важная силовая линия романа связана с матерью Сергея Эйзенштейна, и где-то побоку проходит его личная жизнь, его женщины. Автор не любуется героем и не приглаживает его, скорее, наоборот, строит образ, выворачивая и анатомируя его сознание, его душу (при этом попутно раскрывая его теоретические находки и язык, на котором Эйзенштейн говорил со своим зрителем), но и о достойных поступках человека, прочно ассоциирующегося с пропагандой, не забывает напомнить. Роман переполнен эмоциями настолько, что искры разбегаются во все стороны, и язык - яркий, сочный, ритм порой немного рваный, рубленый, но очень соответствующий герою и времени. Кажется, что это новая вершина творчества Гузели Яхиной и на сегодняшний день, думаю, лучший ее роман.

В пику нездоровой "дискуссии", которая развернулась в Сети после выхода книги и почему-то сосредоточилась исключительно на авторе, а не на самом тексте, в новом романе Гузели Яхиной не заметно никаких скандальных трактовок личности великого режиссёра, как и жёсткой критики современного ему режима. Писательница ни в коем случае не пытается предложить очередную биографию Сергея Эйзенштейна, скорее разобраться в его личности, выраженной в противоречиях, показать его как человека разнопланового, театрального во всех смыслах, трёхмерного – за пределами очевидных диагнозов. Режиссёра, который в отличие от многих своих коллег сумел не попасть в жернова политического террора, хотя временами был близок (а кто не был?), и при этом сохранить лицо. С одной стороны, он снимал прогрессивное, прорывное кино с главными актёрами эпохи, изобретал свой художественный язык, с другой – помогал множить смыслы, которые были под определённым углом удобны власти, но одновременно толковались и в другую сторону.

По стилистике "Эйзен" – это очевидный нон-фикшен, который тем не менее написан в стиле современной художественной литературы, где жизнь великого кинематографиста беллетризована и практически готова ко мгновенной экранизации (кинороман о кино?). При этом не в скучно-мемуарном, камерном варианте, а в сериальном виде, в котором сегодня снимать модно: добавляя яркие краски, сюрреалистические сцены и максимально увлекая читателя, пусть и жертвуя реалистичностью. Это определённый маркер, точка входа без очевидного авторского мнения для тех, кто захочет самостоятельно разобраться в том, кто такой Сергей Эйзенштейн.

Экспрессивный язык, свободный стиль подачи информации из мемуаров и документальных источников, фокус на каких-то вроде бы малозначительных моментах, а по сути характеризующих режиссёра наилучшим образом, история взросления, рождения творческого метода, нюансы съёмок фильмов и взаимоотношений с окружающими, ремарки от Дзиги Вертова и других корифеев кинематографа – всё собрано в легкочитаемый "коктейль". Он не претендует на стопроцентную документальность - и тем хорош.

По итогу "Эйзен" представляется скорее историей не самого Эйзенштейна, а его образа, создаваемого в жизни и творчестве, недаром классик выставлял себя напоказ, менял маски, как говорили о нём современники. Этот образ сливается с образами его героев и сценами из знаменитых кинофильмов, формируя яркую, даже пёструю картинку, в которой очень живо и кинематографично создаётся слепок эпохи.

Если первую книгу автора про Зулейху читал с большим интересом, то этот "Эйзен" совершенно разочаровал.

Такое впечатление, что у автора не осталось своих тем для оригинального сюжета и на безрыбье была предпринята попытка пересказать Википедию своими словами, разбавив справочный материал художественными пассажами для объема.

В результате получилось нечто настолько неудобоваримое, что даже пришлось указывать, что это не просто роман, а некий "буфф" - но это вызывает лишь недоумение и скуку, несмотря на безуспешные усилия автора оживить повествование.

Ну и окончательно добила неряшливая работа с историческими фактами – как можно заявлять, что Тухачевский и другие советские командующие стали военными только при большевиках, уж такую-то элементарщину претендующая на писание исторических романов должна проверять в первую очередь.

Нехорошо все это, неприятный осадок.

«Искусство подлинно, когда народ говорит устами художника»

Я убеждён в двух вещах. С одной стороны, искусство поступательно прогрессирует: классицизм, романтизм, сентиментализм…, а с другой - оно циклично и всё всегда одно и то же, просто на разных витках спирали. Ушло время Чапаева и Корчагина, за ними наступила и прошла пора геологов-энтузиастов в свитерах с гитарами, вместо которых пришли аморфные Самохваловы и Жени Лукашины, которые скрылись в зыбкой хмари осеннего марафона и наступило время амбивалентных тенётных рыночников, вроде Вавилена Татарского или капитана Глухарёва, которые, кажется, ещё с нами, но… Вот это как в начале марта ты ходил по сугробам-гололёдам в суровых зимних ботинках, но чуть выглянуло солнышко и – всё. Ботинки с мехом на тракторной подошве уже не необходимый атрибут, но громоздкий и неуклюжий рудимент в прихожей. Эти самые ботинки теперь надо хорошенько вымыть, смазать и оставить до следующего сезона. Который когда-то наступит и для Чапаева, и для Самохвалова, и для Татарского, раз уж история циклична. Но теперь – забытиё, теперь – чулан и антресоли. Теперь на их место приходят другие герои, которых до этого не было (в книгах), но на самом деле – были (в жизни).
Герои перелома.
Герои завёрнутые, растоптанные, разрушенные, но при этом неколебимо цельные. Такие, как как герой романа «Эйзен» Гузели Яхиной. Как Сергей Эйзенштейн, который: «Мы, русские, либо ломаем себе шею, либо одерживаем победу. И чаще мы побеждаем». Сын действительного статского советника, ставший громогласным рупором молодого пролетарского государства. Слава советского кино, режиссёр, снявший лучший фильм в истории мирового кинематографа, но отрекавшийся от своих работ, бестрепетно кромсавший плёнку в угоду изменчивой линии партии. Кавалер ордена Ленина и лауреат двух Сталинских премий, который в безбожном бесклассовом обществе создал святого князя Невского и (почти) канонизировал царя Грозного, но боялся Сталина с чекистами. Кузнец советского нарратива, пылающего в каждом гордом сердце родившихся на когда-то одной шестой части суши. Идеологема Эйзенштейна, как огонь Прометея, принесла и великое счастье, и страшное горе.
«…Цвет возрождения души и мудрости, он одновременно означал моральное падение и безумие. Шведский теософ Сведенборг описывает глаза безумцев, томящихся в аду, зелеными. Один из витражей Шартрского собора представляет искушение Христа; на нем сатана имеет зеленую кожу и громадные зеленые глаза… Глаз в символике означает интеллект. Человек может направить его на добро или на зло. И сатана, и Минерва ― и безумие и мудрость ― оба изображались с зелеными глазами…»
Роман – художественный на грани документалистики. Современное мифотворчество. Мягкая сила. Бархатная и ни к чему не обязывающая пропаганда доброго, разумного и вечного. Так всегда было, испокон. Как истинный Илья Муромец не похож на былинного, так ведь и Гагарин не только улыбался доброй улыбкой? Вот и Эйзенштейн… Нет, Эйзен. Скабрёзный, мрачный и разнузданный животными страстями, но мыслящий иконописными образами. Угодливый и раболепный заискивающий льстец, непреклонный в своей титанической железной поступи. Такой персонаж очень нужен в русском пантеоне, где каждую четверть века – перелом, который, как у Бродского, удобрят солдаты и одобрят поэты. Или не одобрят.
Ещё «Эйзен» - конструктивная альтернатива карамазовскому надрыву.
Это очень правильная, трогательная и настоящая история про противостояние человека и творца. Я и грустил, и радовался, и переживал. Очень многое отозвалось и отразилось. Эй-богу, для меня книга оказалась зеркалом, подзорной трубой, микроскопом, через призму которого я думал, что смотрю, потому что рассчитываешь увидеть Сергея Эйзенштейна, а видишь себя. История наполнила душу радостью, утешением и благодарностью в религиозном, православном смысле. Потому что «сценарий – это шифр. Шифр, передаваемый одним темпераментом - другому»
Спасибо, Гузель Шамилевна!

Новый роман Гузель Яхиной "Эйзен" - роман, посвященный Сергею Эйзенштейну, советскому кинорежиссеру. Роман имеет подзаголовок "роман-буфф", что и понятно - на страницах переплетается жизнь режиссера с его стремлением сделать героические, хорошие фильмы, хождение по инстанциям - и в то же время серьезность сталкивается с комичностью самой Личности.

Перед читателям в 8 главах (а именно столько у Эйзенштейна было полнометражных картин) разворачивается вся творческая жизнь Сергея Эйзенштейна, со всеми его взлетами и падениями, болью и радостью, всем тем, что сопутствовало ему в жизни.

Как пишет сама Гузель Яхина в послесловии, она поставила себе задачу соткать художественное полотно из всей доступной нынче реальности того времени и авторских предположений о личности героя — без швов и максимально близко к фактам. Многое в романе - это биографические факты, исторические личности, известные исторические события, но не стоит забывать, что есть здесь и художественные домыслы. Некоторые сцены словно нанесены широкими мазками, другие же - старательно прописаны, не упуская ни одной детали.

В книге автор старается не высказывать оценочных суждений о тех или иных поступках своего героя, опираясь на мемуары различных людей, письма его родных и тех, кто его любил. По ним полнее можно понять, что же это на самом деле был за человек.

Мы видим живого Сергея Эйзенштейна, который может и переживать, и страдать, и быть жестоким к тем, кто его любит. Который был обласкан властью и в то же время не всегда понят народом, который требовал дисциплины на съемочной площадке и в то же время рисовал члены с царской бородками, чтобы съемочную группу развеселить. Лично для меня Эйзенштейн предстал другим человеком, более впечатлительным, истеричным, жестким, живущий только своею работой.

Книга получилась довольно интересная - и это книга не только о Сергее Эйзенштейне, это роман об эпохе, о том, чем жила страна в первой половине XX века, чем жил кинематограф того времени. Здесь рассказывается и об Эдуарде Тиссэ, операторе Эйзенштейна, и о Григории Александрове - о тех людях, что творили Историю Кинематографа в России.

А еще, захотелось смотреть фильмы Эйзенштейна, которые еще не видел, и пересмотреть те, которые смотрел давно...

Глубоко уважаю творчество Яхиной. Она входит в число автопокупаемых авторов, а потому, увидев в продаже "Эйзен", купила не раздумывая.
На обложке написано, что это роман. Но нет. Это не роман. Это биография советского режиссёра Сергея Эйзенштейна. А потому, от осознания этого введения в заблуждения читателей, книга сначала шла со скрипом. И это притом, что я люблю биографии.
Человек этот оказался очень необычной личностью. Мне и в голову не приходило задуматься, что скрывается за творчеством этого человека-легенды. А зря. В книге всё очень наглядно и прекрасно показано. Очень ярко. Помимо Эйзенштейна рассказывается и о таком известном режиссёре, как Александров.
Писательница при написании руководствовалась не только документальными источниками, но и лично побывала там, где и её герой. Включая Мексику. Невероятный труд проделала. Труд, внушающий уважение.