Овод

– Поэтому говорю вам сегодня. Я есмь сущий. Я глядел на вас, на вашу немощность и ваши печали и на малых детей, играющих у ног ваших. И душа моя исполнилась сострадания к ним, ибо они должны умереть. Потом я заглянул в глаза возлюбленного сына моего и увидел в них искупление кровью. И я пошёл своей дорогой и оставил его нести свой крест.
Вот оно, отпущение грехов. Он умер за вас, и тьма поглотила его; он умер и не воскреснет; он умер, и нет у меня сына. О мой мальчик, мой мальчик!
Из груди кардинала вырвался долгий жалобный стон, и его, словно эхо, подхватили испуганные голоса людей. Духовенство встало со своих мест, дьяконы подошли к кардиналу и взяли его за руки. Но он вырвался и сверкнул на них глазами, как разъярённый зверь:
– Что это? Разве не довольно ещё крови? Подождите своей очереди, шакалы! Вы тоже насытитесь!

Овод с улыбкой посмотрел на них. Руки, державшие карабины, дрогнули.

• Я готов, - сказал он.

• Готовьсь!.. Целься! Пли!

• Плохо стреляете, друзья! - сказал Овод, и его ясный, отчетливый голос резанул по сердцу окаменевших от страха солдат. - Попробуйте еще раз!

• Вы прислали на расстрел новобранцев, полковник! Посмотрим, может быть, у меня что-нибудь получится... Ну, молодцы! На левом фланге, держать ружья выше! Это карабин, а не сковорода! Ну, теперь - готовьсь!.. Целься!
• Пли! - крикнул полковник, бросаясь вперед.

• Я не могу, не могу!

• Второй промах! Попробуйте... еще раз, друзья! Может быть...

• Умер? - тихо спросил полковник.

• Кажется, да... Слава богу!
• Слава богу! - повторил за ним полковник. - Наконец-то!

• Дядя... кардинал! Он стоит у ворот и хочет войти сюда.
• Что? Нет, нельзя... Я этого не допущу! Чего смотрит караул? Ваше преосвященство...

• Ваше преосвященство! Прошу вас... Вам не подобает смотреть... Приговор только что приведен в исполнение...
• Я пришел взглянуть на него, - сказал Монтанелли.

• О господи! - крикнул вдруг один из солдат.

• Скорее! - крикнул он. - Скорее, варвары! Прикончите его, ради бога! Это невыносимо!

• Во имя отца и сына...

• Padre... ваш бог... удовлетворен?

- Синьор Риварес, все, что я знал о вашей деятельности, заставляло меня смотреть на вас как на человека дурного, жестокого, ни перед чем не останавливающегося. До некоторой степени я придерживаюсь этого мнения и сейчас. Но за последние две недели я увидел, что вы человек мужественный и умеете хранить верность своим друзьям. Вы внушили солдатам любовь и уважение к себе, а это удается не каждому. Может быть, я ошибся в своем суждении о вас, может быть, вы лучше, чем кажетесь. К этому другому, лучшему человеку я и обращаюсь и заклинаю его сказать мне чистосердечно: что бы вы сделали на моем месте?
Наступило долгое молчание; потом Овод взглянул на Монтанелли:

• Во всяком случае, решал бы сам, не боясь ответственности за свои действия, и не стал бы лицемерно и трусливо, как это делают христиане, перекладывать решение на чужие плечи!

• Мы, атеисты, - горячо продолжал он, - считаем, что человек должен нести свое бремя, как бы тяжко оно ни было! Если же он упадет, тем хуже для него. Но христианин скулит и взывает к своему богу, к своим святым, а если они не помогают, то даже к врагам, лишь бы найти спину, на которую можно взвалить свою ношу, Неужели в вашей библии, в ваших молитвенниках, во всех ваших лицемерных богословских книгах недостаточно всяких правил, что вы приходите ко мне и спрашиваете, как вам поступить? Да что это! Неужели мое бремя так уж легко и мне надо взвалить на плечи и вашу ответственность? Обратитесь к своему Христу. Он требовал все до последнего кодранта, так следуйте же его примеру! И убьете-то вы всего-навсего атеиста, человека, который не выдержал вашей проверки! А разве такое убийство считается у вас большим преступлением?

• И вы толкуете о жестокости! Да этот в-вислоухий осел не мог бы за год измучить меня так, как измучили вы за несколько минут. У него не хватит на это смекалки. Все, что он может выдумать, - это затянуть потуже ремни, а когда больше затягивать уже некуда, то все его средства исчерпаны. Всякий дурак может это сделать! А вы! "Будьте добры подписать свой собственный смертный приговор. Мое нежное сердце не позволяет мне сделать это". До такой гадости может додуматься только христианин, кроткий, сострадательный христианин, который бледнеет при виде слишком туго затянутого ремня. Как я не догадался, когда вы вошли сюда подобно милосердному ангелу, возмущенному "варварством полковника", что только теперь и начинается настоящая пытка! Что вы на меня так смотрите? Разумеется, дайте ваше согласие и идите домой обедать. Дело выеденного яйца не стоит. Скажите вашему полковнику, чтобы он приказал расстрелять меня, или повесить, или изжарить живьем, если это может доставить ему удовольствие, и кончайте скорей!

• Успокойтесь, - сказал он. - Никто не хотел вас мучить. И, право же, я не думал сваливать свою ответственность на вас, чья ноша и без того слишком тяжела. Ни одно живое существо не упрекнет меня в этом...
• Это ложь! - крикнул Овод, сверкнув глазами. - А епископство?
• Епископство?
• А! Об этом вы забыли? Забыть так легко! "Если хочешь, Артур, я откажусь..." Мне приходилось решать за вас, мне - в девятнадцать лет! Если б это не было так чудовищно, я бы посмеялся над вами!
• Замолчите! - крикнул Монтанелли, хватаясь за голову; потом беспомощно опустил руки, медленно отошел к окну и, сев на подоконник, прижался лбом к решетке.

• Простите, пожалуйста, - сказал он, стараясь сохранить свою обычную спокойную осанку. - Я должен уйти... Я не совсем здоров.

• Padre, неужели вы не...

• Только не это, - прошептал он. - Все, что хочешь, господи, только не это! Я схожу с ума...

• Padre, неужели вы не догадываетесь, что я не утонул?

– Что же вы делали?
– Что мог. Одно время был на побегушках у негров, работавших на сахарных плантациях. Между прочим, удивительное дело! Рабы всегда ухитряются завести себе собственного раба. Впрочем, надсмотрщики не держали меня подолгу. Из-за хромоты я не мог двигаться быстро, да и большие тяжести были мне не под силу. А кроме того, у меня то и дело повторялось воспаление или как там называется эта проклятая болезнь… Через некоторое время я перекочевал с плантаций на серебряные рудники и пытался устроиться там Но управляющие смеялись, как только я заговаривал о работе, а рудокопы буквально травили меня.
– За что?
– Такова уж, должно быть, человеческая натура. Они видели, что я могу отбиваться только одной рукой. Наконец я ушёл с этих рудников и отправился бродяжничать, в надежде, что подвернётся какая-нибудь работа.
– Бродяжничать? С больной ногой?
Овод вдруг поднял на неё глаза, судорожно переведя дыхание.
– Я… я голодал, – сказал он.