Саспыга

Игрушечный страх все равно что щепотка черного перца в котле – никакой остроты, но вкус намного интереснее.

– Я тебе кто, по-твоему, что ты на меня орешь все время?! – взрывается Панночка.

– Ты – навязчивый мертвец, – глухо отвечает Ася.

Гроза валится на нас, как цунами, лилово-черная, разбухшая, клубящаяся болезненно желтой опушкой. Гроза волочит пурпурное брюхо по лесистому склону, оставляя на нем призрачные обрывки шкуры. Толстая молния взрезает ее мохнатый бок, и — ожидание не спасает — я приседаю, пригибаясь, от грохота, распоровшего небо. Эхо катается по склонам миллионами валунов; оно не успевает стихнуть, когда новая молния и новый гром взламывают нагрянувшую без предупреждения тьму.

Возможно, желание пролезть новой тропой, а лучше — и вовсе без нее, жажда пробиться в нехоженое и посмотреть, что там дальше, — и есть я.

Вдруг она все-таки сумасшедшая в самом буквальном, медицинском смысле? Или хуже того — непроходимая дура?

Оболочку моего мира грызут, я знаю, что скоро она лопнет, но каждый раз думаю: не сегодня. Я не знаю, как жить, когда этот мир сольется со всем остальным и перестанет существовать, и отбрасываю эти мысли, едва завидев их тень. Я баюкаю свою любовь, как раненую руку, и отдергиваю ее от всего, что может задеть, еще до того, как осознаю опасность. Но боль - боль остается.

Мёртвые не любят говорить своё имя.

Говорят ещё, что есть такие птицы, что если убить их и съесть, то они будут кричать из живота, а потом выберутся наружу.

И, знаешь, мне ужасно интересно, что ты все это время читала. Ты, наверное, не любишь, когда спрашивают, раз оборачиваешь книги, но я просто извелась от любопытства. Уверена, что-то хорошее, и я все думала – а вдруг я тоже это люблю, вдруг – за то же самое, было бы здорово…

Овца на веревочке обстоятельств