Educated

Я же раскрывала книжку по математике и десять минут переворачивала страницы, тщательно разглаживая их пальцами. Дойдя до пятидесятой, я сообщала маме, что сделала пятьдесят страниц.

— А что такое колледж? – спросила я.
— Колледж – это школа для тех, кто оказался слишком глуп, чтобы выучиться самому, – ответил отец.

Появилась моя подруга Лора. Родители возили ее во Францию, и она припозднилась. На ней было элегантное пурпурное платье с аккуратными складками на юбке. Юбка была на несколько дюймов выше колена. Я подумала, что это платье блудницы, но Лора сказала, что отец купил ей его в Париже. Подарок от отца не мог быть непристойным. Мне было трудно примириться с этим противоречием – платье блудницы, подаренное отцом любимой дочери.

Я поняла, что знания человека о прошлом всегда будут ограничены тем, что говорят ему другие.

У меня не было слов, которые есть сейчас. Но я поняла одно: тысячу раз меня называли ниггером, и я смеялась; теперь же я не могла смеяться. Не изменилось ни само слово, ни то, как произносил его Шон. Изменился мой ум. Для моих ушей это больше не было шуткой. Я слышала сигнал, зов времени и отвечала на него с твердой убежденностью: никогда больше не стану я рядовым солдатом в конфликте, которого не понимаю.

Я не могла передать словами, что чувствовала, когда слышала это слово. Шон хотел унизить меня, вернуть в прошлое, к моему прежнему представлению о себе. Но это слово не возвращало меня в прошлое – наоборот. Каждый раз, когда он говорил: «Эй, Ниггер, подними балку!» или «Подай мне уровень, Ниггер!», я возвращалась в университетскую аудиторию, где передо мной разворачивалась человеческая история, и я искала свое место в ней.

Я всегда знала, что мой отец верит в другого Бога. Еще в детстве я поняла, что, хотя моя семья ходит в ту же церковь, что и остальные жители города, наша религия другая. Они верили в скромность, мы же жили так. Они верили в то, что Господь может исцелить, мы же вверяли свои болезни в руки Господа. Они верили в подготовку ко Второму пришествию, мы же действительно готовились. Сколько я себя помнила, я знала, что только члены моей семьи – истинные мормоны.

В этом городе, в его белом мраморе и черном асфальте, в его истории и современности было нечто такое, что показало мне: я могу восхищаться прошлым, не смолкая перед ним.

В том семестре я отдалась в руки университета, как глина в руки скульптора. Я считала, что меня нужно переделать, по-новому отлить мой разум.

Сегодня мне кажется, что тот день, когда я отправилась выкрасть налоговые документы, был не первым, когда я уезжала из дома на Олений пик. Но той ночью я вторглась в отцовский дом как вор. У меня изменился ментальный язык, я поняла, откуда я пришла.

Мама не прислала мне лекарств от ангины. Только от пенициллина.

Я хотела убедить себя, что есть некое достоинство в том, что я собиралась сделать. А я хотела отказаться от собственного восприятия плохого и хорошего, от своего представления о реальности и здравом рассудке. Только бы заслужить любовь родителей.

Истерика не помогла, может быть, поможет молчание.

Никто не мог дать мне то, что я хотела, потому что хотела я родиться заново.

Он всегда защищал ангелов со сломанными крыльями.

Я слышала сигнал, зов времени и отвечала на него с твёрдой убежденностью: никогда больше не стану я рядовым солдатом в конфликте, которого не понимаю.

Тайлер уже был чужим. Он уехал так давно, что перешел в категорию людей, от которых у нас были секреты, которым не следовало показывать этого.