Educated

«Надо же, бабушка радуется тому, что Тайлеру промоют мозги», – подумала я.

Все, что было мне известно о физике, я узнала на свалке, где физический мир часто казался нестабильным, причудливым. Но, был принцип, который позволял определить и описать все измерения жизни. Возможно, реальность не столь непредсказуема, как кажется. Может быть, ее можно объяснить и предсказать. Может быть, в ней даже есть смысл.

Ценной была не я сама, а оболочка ограничений и обычаев, за которой меня и видно не было.

Возможности выбора, бесчисленные, как зернышки песка, спрессовались и слежались в осадочную породу, потом в скалу - пока все не превратилось в камень.

Бабушка стала обсуждать с отцом, почему я не мою руки. Отец слушал, втянув щеки и положив правую руку на рычаг передач. Я чувствовала, что ему смешно.

Но я не спросила. В жестких чертах отцовского лица, в его тихом вздохе по утрам перед семейной молитвой было нечто такое, что заставляло меня считать свое любопытство чем-то непристойным. Это было оскорблением тем жертвам, которые он принес, чтобы воспитать меня.

Если я не спускалась, чтобы включить свет, Ричард читал, водя носом по странице. Ему безумно хотелось читать. Он безумно хотел прочесть эту энциклопедию.

Я думала, отец сначала убедится, что я благополучно выбралась, но почти сразу поняла, что этого не будет. Время не ждет.

Я кинулась обратно в дом. Новые флаконы спасительного средства уже были упакованы, но бутылочка с основной формулой все еще стояла на стойке. Я схватила ее, подбежала к Люку и вылила ему в рот половину жидкости. Ничего не произошло. Глаза Люка остались мраморно-белыми.

С трудом, но мне все же удалось скрыть от Дрю, насколько плохо обстояли у меня дела. По крайне мере, мне так казалось. На самом деле, наверное, не удалось. Ведь это он ловил меня в своей квартире, когда я вскакивала среди ночи с криком, не понимая, где нахожусь, но отчаянно стараясь сбежать.

Мне снилось, что я в больнице, лежу на холодной каталке. В ногах стоит отец и рассказывает полисмену, что я сама себя ударила ножом. Ему вторит мама. В глазах ее паника.

Я представила, как он сгибается под весом моих слов и чувством раскаяния. Даже тогда я понимала это: Шон ненавидел себя еще сильнее, чем я ненавидела его.

Тайлер был моей путеводной звездой. Много лет он оставался для меня последней надеждой, рычагом, за который можно дернуть, когда тебя припрут к стене. Но вот я дернула и поняла, что это тщетно. Это ни к чему не привело.

Чарльз сказал, что любил меня, но чаша его терпения переполнилась. Ему не под силу спасти меня. Это могу сделать только я сама.

Мне казалось, что, когда я пела, отец на мгновение забывал, что мир – это страшное место, способное погубить любого, и что меня нужно держать за толстыми стенами дома, в безопасности. Он хотел, чтобы люди слушали мой голос.

Но я думала о Тайлере, о том, как лежала на ковре рядом с его столом и смотрела на его шерстяные носки, слушая восхитительное пение хора Мормонской Скинии. В моей голове звучали эти голоса – самое прекрасное на свете, кроме разве что Оленьего пика.

«Странно: ты отдаешь власть над собой тем, кого любишь», – записала я в дневнике. Но Шон имел надо мной столько власти, сколько я и представить себе не могла. Он сформировал мое представление о себе, а большей власти быть не могло.

Начинаю разговаривать с собой, потому что уже сомневаюсь, действительно ли говорила понятно: что я прошептала, а что прокричала? Решаю, что, если бы попросила иначе, более спокойно, он остановился бы. Твержу это, пока сама не начинаю себе верить – и случается это очень быстро, потому что я хочу верить. Утешительно думать, что все дело во мне, – это значит, что смогу со всем справиться сама.