Флаш

Выстрел тявкнул под окном. И перебил ниточку, на которой держался ливень.

Все мы, как мухи, бьемся, выкарабкиваясь из блюдца...

Вот наконец что-то конкретное, что-то реальное. Так человек, очнувшись от ночного кошмара и включив свет, лежит неподвижно и с любовью смотрит на самый обыкновенный комод, он боготворит его массивность, боготворит реальность, боготворит этот безличный мир, который наглядно доказывает существование чего-то, кроме нас самих. А именно в существовании этого чего-то мы и хотим быть уверены…

Я все понимаю про Природу – и про ее подсказку действовать, чтобы пресечь любую мысль, которая грозит волнением или болью. Отсюда, думается, и берется легкое презрение к решительным мужчинам – мужчинам, которые, как мы считаем, не думают.

Что есть наши ученые мужи, как не потомки ведьм и отшельников, сидевших по пещерам и лесам, варивших зелья, разговаривавших с землеройками и записывавших язык звезд? И чем меньше в нас суеверий и чем больше уважения к красоте и умственному здоровью, тем меньше почитаем мы этих ученых мужей…

Плавный подъем и спуск, как на курганы в Саут-Даунс, которые скрывают не то могилы, не то стоянки древних людей. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы под холмами были могилы; как и большинству англичан, мне ближе меланхолия и в конце прогулки вполне привычно думать о костях, скрытых под слоем дерна…

Лучше бы пришло в голову что-нибудь более приятное, что-нибудь такое, чтобы намекало на мои привлекательные стороны, потому что об этом приятно думать, и такие мысли часто посещают даже самых скромных людей, серых мышек, которые искренне считают, что не любят самовосхваления. Но это же не прямое самовосхваление, в том-то и прелесть таких мыслей.

...стоит событию произойти, никто после точно не скажет, как именно оно произошло.

Безглазая старость, седоголовый Сфинкс…

Ну а я-то сама тоже мирно сижу в золоченом кресле и раскапываю погребенное прошлое, как все, ибо, судя по неким знакам, все мы, если я не обманываюсь, что-то силимся вспомнить, что-то исподволь ищем.

Она лишь сняла перчатки и стала стирать грязь с окна. Терла с сердцем, будто хотела стереть навек, но что – пятно, заразу?

От такого горя, как ее, «Таймс» не защититься. Но при других не очень-то поговоришь. Чтобы оградиться от жизни, лучше всего сложить газету аккуратным квадратиком, хрустящим, плотным – такой даже жизни не одолеть.

В тот вечер, когда, сидя за чаем, она получила приглашение на прием от миссис Дэллоуэй, она сразу решила, что, разумеется, не станет гнаться за модой. Даже и пыжиться нечего. Мода — это линия, силуэт, это тридцать гиней, не меньше, — и почему бы не выглядеть оригинально? Почему нельзя иметь свой стиль?

И что это такое - ты сам? То, что видят люди? Или то, что ты есть?

Я откинулась на спинку в своем углу, заслонилась от нее, и, видя перед собой лишь холмы и лощины, серые и лиловые краски зимы, я разглядывала ее, проникала в ее тайну, проникала под ее нацеленным на меня взглядом.

«Флаш умен», — написала сестре миссис Браунинг. Ей, вероятно, вспомнилась греческая мудрость: только через страдания обретается счастье. Тот истинный философ, кто пожертвовал своим видом, но избавился от блох.