Ο ΝΑΥΤΙΚΟΣ ΧΑΡΤΗΣ

В конце концов, решил он, возможно, что это - прежняя, та самая женщина, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто другой, ибо этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы, ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь, в чем Кой до странности был уверен. А кроме того и прежде всего, нужно быть самкой, женщиной, чтобы во взгляде отражалась эта смесь пресыщенности, мудрости, утомленности. И чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых Троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они порой даже любили, чаще боялись и - почти без исключений - рано или поздно начинали презирать.

Я хорошо их знаю, – сказал Палермо. – Лисицы. – Он наклонил голову и некоторое время не произносил ни слова. Потом, словно соображая, где находится, осмотрелся. – Они пользуются таким оружием, о существовании которого мы и не подозреваем. И… Бог ты мой. И они гораздо умнее нас. Мы целые века разговаривали во весь голос, пили пиво, ходили с приятелями в крестовые походы и на футбол, а они все это время что-то шили, стряпали – и наблюдали… – Золотые цепочки звякнули, когда Палермо направился к бару. Он вынул бутылку «Катти Сарк» и два широких стакана из толстого хрусталя, бросил туда льда, щедро плеснул виски и вернулся к столу. – Я знаю, что с тобой происходит. – Один стакан он держал в руке, а второй поставил перед Коем. – Они всегда были и остаются нашими заложницами, понимаешь? – Он сделал один глоток, потом второй, не переставая глядеть на Коя поверх стакана. – И потому наша мораль и их мораль… Ну, в общем, мораль у них другая. Мы бываем жестокими из-за честолюбия или развращенности, по глупости и невежеству… А для них… Можно назвать это расчетом. Или необходимостью… Для них это оборонительное оружие, если хочешь. Они злые, потому что пользуются этим оружием, а пользуются они им, чтобы выжить. И если они ввязываются в драку, то бьются до последнего. Ведь отступать им некуда. – Он снова по-акульи улыбнулся. Пальцем правой руки дотронулся до запястья левой. – Вот часы… И их надо остановить. И ты, и я поступим, как любой мужчина: возьмем молоток и разобьем их. Но женщина никогда этого не сделает. Как только она до них доберется, она разберет их по винтику, распотрошит так, что никто и никогда их уже не соберет. И время они показывать не будут… Бог ты мой. Я-то их повидал… Им ничего не стоит выпотрошить сильного взрослого мужчину одним жестом, улыбкой, словом. – Он скривил рот и отхлебнул из стакана. Злопамятная акула. Жадная. – Они тебя убивают, а ты вроде бы продолжаешь жить, не зная, что уже давно мертв.

– Есть такая старая загадка, – помолчав, сказала она. – Ты хорошо отгадываешь загадки, Кой?
– Не слишком.
– А я хорошо. А эта – одна из моих любимых… Есть где-то остров, на котором живут только рыцари и оруженосцы. Оруженосцы всегда лгут и предают, а рыцари – никогда. Понимаешь?
– Конечно. Рыцари и оруженосцы. Чего ж тут не понять!
– Хорошо. И вот один обитатель острова говорит другому: «Я тебя обману и предам…» Слышишь? «Обману и предам». Вопрос: кто это сказал – рыцарь или оруженосец… Ты как думаешь?