Романи

Многие, например, считают, что эта притча никому не даёт права судить о привратнике. Каким бы он нам не казался, он слуга Закона, а, значит, причастен к Закону, значит, суду человеческому не подлежит. Но тогда нельзя и считать, что привратник подвластен просителю. Быть связанным с Законом хотя бы тем, что стоишь на страже у врат, неизмеримо важнее, чем жить на свете свободным. Тот человек только подходит к Закону, тогда как привратник уже стоит там. Закон определил его на службу, и усомниться в достоинствах привратника - значит усомниться в Законе.

В буфете еще недавно прислуживала некая Фрида, я знаю ее только по имени,
с ней лично незнаком, да она меня и не интересует. Эта самая Фрида иногда
подавала пиво Кламму. Теперь там как будто прислуживает другая девушка.
Разумеется, эта замена, вероятно, никакого значения ни для кого не имеет,
а уж для Кламма и подавно. Но чем ответственнее работа -- а у Кламма работа,
конечно, наиболее ответственная, - тем меньше сил остается для сопротивления
внешним обстоятельствам, вследствие чего самое незначительное нарушение самых
незначительных привычек может серьезно помешать делу: малейшая перестановка
на письменном столе, устранение какого-нибудь давнишнего пятна, -- все это может очень помешать,
и тем более новая служанка. Разумеется, все это способно стать помехой для
кого-нибудь другого, но только не для Кламма, об этом и речи быть не может.
Однако мы обязаны настолько охранять покой Кламма, что даже те помехи,
которые для него таковыми не являются -- да и вообще для него, вероятно,
никаких помех не существует, -- мы должны устранять, если только нам
покажется, что они могли бы помешать. Не ради него, не ради его работы
устраняем мы эти помехи, но исключительно ради нас самих, ради очистки нашей
совести, ради нашего покоя.