Романи

"Все же, -- сказал он, --
считать эти жалобы совершенно законными тоже нельзя. Конечно, ночные допросы
нигде прямо не предписаны, так что если стараются их избегать, то никаких
инструкций не нарушают, но все обстоятельства: перегрузка работой, характер
занятий чиновников в Замке, затруднения с выездом, порядок, в соответствии с
которым допрос назначается лишь после тщательного расследования, но уж тогда
без промедления, -- все это, да и многое другое сделали ночные допросы
неизбежной необходимостью. Но коль скоро они стали необходимостью, то должен
вам сказать: это, хотя и косвенно, означает, что они вытекают из
предписаний, и жаловаться на ночные допросы значило бы -- тут я несколько
преувеличиваю, я и осмеливаюсь это высказать именно как преувеличение, --
это значило бы, в сущности, жаловаться на предписания.

в Деревне его с виду знают, кое-кто и видел, все о нем слышали, и
из этих встреч, из этих слухов, а также из всяких непроверенных косвенных
свидетельств создалось представление о Кламме, и в основном, наверно, оно
соответствует действительности. Но только в основном. Это представление
непрестанно меняется, наверно даже больше, чем меняется сама внешность
Кламма. Он выглядит совершенно иначе, когда появляется в Деревне, чем когда
оттуда уходит; иначе -- до того, как выпьет пива, и совсем иначе потом;
когда бодрствует -- иначе, чем когда спит; иначе -- в беседе, чем в
одиночестве, и, что, конечно, вполне понятно, он совсем иначе выглядит там
наверху, в Замке. Но даже в Деревне его описывают по-разному: по-разному
говорят о его росте, о манере держаться, о густоте его бороды, вот только
его платье все, к счастью, описывают одинаково -- он всегда носит один и тот
же черный длиннополый сюртук. Но в этих разногласиях ничего таинственного,
конечно, нет; и понятно, что разное впечатление создается в зависимости от
настроения в минуту встречи, от волнения, от бесчисленных степеней надежды
или отчаяния, в которых находится тот, кому, правда лишь на минуту, удается
видеть Кламма. Я тебе пересказываю только то, что мне так часто объяснял
Варнава, и, в общем, если человек лично и непосредственно не заинтересован,
то он на этом может успокоиться. Но мы успокоиться не можем -- для нас
жизненно важный вопрос: говорил ли Варнава с самим Кламмом или нет". "Для
меня тоже не меньше, чем для вас", -- сказал К., и они еще ближе
пододвинулись друг к другу на скамье.

Господин землемер меня спросил, и я должна ему ответить.
Иначе ему не понять то, что нам понятно само собой: господин Кламм никогда
не будет с ним разговаривать, да что я говорю "не будет", -- он не может с
ним разговаривать. Слушайте, господин землемер! Господин Кламм -- человек из
Замка, и это уже само по себе, независимо от места, какое Кламм занимает,
очень высокое звание. А что такое вы, от которого мы так униженно добиваемся
согласия на брак? Вы не из Замка, вы не из Деревни. Вы ничто. Но, к
несчастью, вы все же кто-то, вы чужой, вы всюду лишний, всюду мешаете, из-за
вас у всех постоянные неприятности, из-за вас пришлось выселять служанок,
нам ваши намерения неизвестны, вы соблазнили нашу дорогую крошку, нашу
Фриду, -- и теперь ей, к сожалению, придется выйти за вас замуж. Но я вовсе
вас не упрекаю. Вы такой, какой вы есть; достаточно я в жизни всего
насмотрелась, выдержу и это. А теперь, представьте себе, чего вы, в
сущности, требуете. Такой человек, как Кламм, -- и вдруг должен с вами
разговаривать! Мне и то больно было слышать, что Фрида разрешила вам
подсмотреть в глазок, видно, раз она на это пошла, вы ее уже соблазнили. А
вы мне скажите, как вы вообще выдержали вид Кламма? Можете не отвечать, знаю
-- прекрасно выдержали. А это потому, что вы и не можете видеть Кламма как
следует, нет, я вовсе не преувеличиваю, я тоже не могу. Хотите, чтобы Кламм
с вами разговаривал, -- да он даже с местными людьми из Деревни и то не
разговаривает, никогда он сам еще не заговаривал ни с одним жителем Деревни.
Для Фриды было большой честью -- и я буду гордиться за нее до самой смерти,
-- что он окликал ее по имени и что она когда угодно могла к нему обращаться
и даже получила разрешение пользоваться глазком, но разговаривать он с ней
никогда не разговаривал. А то, что он иногда звал Фриду, вовсе не имеет того
значения, какое люди хотели бы этому придать, просто он окликал ее: "Фрида",
а зачем -- кто его знает? И то, что Фрида тут же к нему бежала, -- это ее
дело; а то, что ее к нему допускали без возражений, -- это уж добрая воля
господина Кламма, никак нельзя утверждать, что он звал ее к себе. Правда,
теперь и то, что было, кончено навсегда. Может случиться, что Кламм
когда-нибудь и скажет: "Фрида!" Это возможно, но уж пустить ее, девчонку,
которая с вами путается, к нему никто не пустит. И только одно, только одно
не понять бедной моей голове -- как девушка, о которой говорили, что она
любовница Кламма -- хотя я считаю, что это сильно преувеличено, -- как она
позволила вам дотронуться до себя?"