V.

– Бродячий поэт Лин, втершись в доверие к великому и могущественному мандарину, однажды сбежал с тысячей золотых юаней и бесценным нефритовым львом, и кража эта расстроила его бывшего благодетеля так, что за одну ночь все волосы у старика поседели до белоснежного, и всю оставшуюся жизнь он мало чем занимался – только сидел на пыльном полу своего покоя, апатично перебирал струны пипы и напевал: «Ну не странный ли поэт?»

Супруга Обаяша надевала пеньюар, кимоно, домашний халат или неглиже. Разницы он не понимал, хотя Мафия периодически пыталась ему объяснить. Обаяш знал одно – это с нее надо снимать.

Гордость вообще ни на что не обменяешь.

За спиной у них, у последнего канализационного люка, не смолкала тонкая сопля.

Все, что может гармонировать с лицом, если подходить к вопросу гуманистически, очевидно, есть то, с чем это лицо родилось.

Все это лишний раз доказывало его личный тезис, что коррекция – по всем измерениям: общественному, политическому, эмоциональному – влечет за собой скорее отступление к диаметрально противоположному, а не какой-либо разумный поиск золотой середины.

Эсфирь, спелая и жаркоокая, изнывала в «Ржавой ложке», ненавидя свой нос 6-кой, и, как уж могла, доказывала максиму несчастливых студентов: «Все уродки дают».

Водитель относился к нормальному, сиречь безмятежному, экспрессному типу водителей; светофоров и остановок таким выпадает меньше, чем обычным рейсовым, и он мог себе позволить доброжелательность.

Черт бы побрал мужчин и их политику. Быть может, это для них вроде половой любви. Разве не тем же словом для того, что мужчина делает с женщиной, они даже называют то, что удачливый политик делает со своим бессчастным оппонентом?

...мужчины одержимы политикой почти так же, как женщины замужеством.

«Фигляр профессия вымирающая, – размышлял он в настроении получше. – Все хорошие ушли в политику».

...детвора хохотала, визжала, зажмуривалась или же наслаждалась напряженьем момента. Вот единственное подлинное вознаграждение, предполагал он, – Бог свидетель, не плата же – отклик детворы; сокровище паяца.

Три часа ночи, на улицах ни звука, фигляру Гиргису самое время заняться ночным своим развлеченьем, взломом.

Джабраилу нравились беззвездные ночи. Словно в конце концов вот-вот вскроется великая ложь…

Милосердие – беззаветное либо эротическое – такая же ложь, как Коран. Не существует.

Человечность – то, что подлежит уничтожению.

«Цвет лица у тебя все хуже, – говорил, бывало, он: – Смотри, придется мне больше внимания обращать на этих прелестных юных француженок, что всегда мне строят глазки». – «Отлично, – отвечала она, – так и скажу булочнику, когда он завтра придет со мной спать, ему легче станет»…

Любое способное напиться, рассуждал он, должно иметь душу. Быть может, лишь это «душа» и значит.

Если нипочем не скажешь, как поведет себя пьяный человек, еще меньше понятно про стадо пьяных слонов.

Семь лет он проделывал один и тот же неспешный рейс, и поезд никогда не приходил вовремя. Расписания – это для хозяев линии, для тех, кто высчитывает прибыль и потерю. Сам поезд ходил по иным часам – своим собственным, их ни один человек не поймет.