V.

- Но вы слишком молоды, чтобы это помнить.
– Мне уже за сорок, – улыбнулась Вера Меровинг, – и я, конечно, это помню.

Эта женщина хоть и была вдвое старше Мондаугена, обладала сексуальной привлекательностью, объяснить которую он не мог. Всякий раз он то и дело неожиданно сталкивался с ней в коридоре, натыкался на нее, обходя какой-нибудь непомерный резной шкаф, или встречал ее на крыше, или просто в доме посреди ночи. Он не предпринимал никаких попыток заговорить с ней, она тоже молчала; но несмотря на их обоюдное стремление к сдержанности, тайная связь между ними становилась прочнее.

– Я ведь не рассказывал вам о Вейссу. Или рассказывал?
– Конечно, рассказывали.
– Я почти забыл о Вейссу.
– Зато я не забыла. Я все запомнила для нас.

– Любое изменение есть движение к смерти, – весело повторил Мехмет, – Мы гнием как в юности, так и в старости.

Ханна, усвоившая нравы бесчувственного мира, прекрасно знала, что мужчины одержимы политикой почти так же, как женщины – замужеством.

– У меня достаточно приличный счет в банке, чтобы жить в мире иллюзий, – сказал он.

Если война явилась для общества неожиданностью, то не сама война, а слепота общества — вот Великая Трагедия

...ты добрая женщина, представительница вымирающей расы.

Poetry is not communication with angels or with the "subconscious." It is communication with the guts, genitals and five portals of sense. Nothing more.

The Situation is always bigger than you, Sidney. It has like God its own logic and its own justification for being, and the best you can do is cope.

There is nothing like old jokes. It's a kind of stability about them: familiar ground.

Living as be does much of the time in a world of metaphor, the poet is always acutely conscious that metaphor has no value apart from its function; that it is a device, an artifice.

Perhaps British colonialism has produced a new sort of being, a dual man, aimed two ways at once: towards peace and simplicity on the one hand, towards an exhausted intellectual searching on the other.

It takes, unhappily, no more than a desk and writing supplies to turn any room into a confessional.

History, the proverb says, is made at night.

He felt let down and saw no other way to improve his outlook but to get laid. Unfortunately he was now afflicted by contraceptivelessness.

So he talked, all the way through, till both had done and he rolled on his back to feel traditionally sad.

Losing faith is a complicated business and takes time. There are no epiphanies, no "moments of truth." It takes much thought and concentration in the later phases.

To have humanism we must first be convinced of our humanity. As we move further into decadence this becomes more difficult.

You reach a point, and Profane knew he'd reached it, where you know how much you can and cannot do. But every now and again he got attacks of acute optimism.