Иные

От немецких детей остались имена на изголовьях, стенах и могильных камнях — от Боруха не осталось ничего, словно его никогда не существовало.

— Мои дети. Сегодня мы прощаемся с Борухом, который ушел от нас слишком рано. Я разделяю ваши горе и боль. И все же я должен сказать: я рад, что вы все еще живы. Вы доказали, что можете защитить себя и своих друзей, когда на вас нападают.

Слезы вскипали на глазах, и Катарина впервые дала им волю. Никто не смотрел на нее, не оценивал — больше не нужно было соответствовать, тянуться, прилагая сверхусилия. И Катарина разрешила себе быть обыкновенным человеком. Обыкновенной женщиной. Матерью, потерявшей ребенка.

Она нашла тело на рассвете, когда, разобравшись с русским солдатом, побежала проверить детей. Ансельм, Гюнтер и другие мальчики принесли его и уложили в постель, накрыв одеялом, так что сначала Катарина подумала, будто Борух спит. Но прямо на ее глазах кровь пропитывала одеяло, а сам он, заостренный и застывший, уже не дышал.

— Он не страдал, — тихо сказала Далия, подойдя и взяв Катарину за руку. — Герр Нойманн сделал так, чтобы он ушел без боли.

Борух не был ей родным ни по крови, ни по вере, но она приняла его как сына — а теперь обмыла и завернула в саван, стараясь, чтобы не дрожали руки. Она думала, что замок убережет мальчика от лагерей и голода, а вышло только хуже. Может быть, стоило его отпустить

Поистине нет ничего страшнее для матери, чем хоронить своих детей.

Провожать мертвецов — скорбное обязательство всякой одинокой женщины, которой не довелось стать настоящей матерью. В юности ты — дверь для новых живых, но, когда она закрывается, становишься молчаливой привратницей у последнего выхода.

Мелкие жадные люди всегда будут бороться за власть и развязывать войны

Не можешь выбраться? Вот и я не смог. Просто дороги нет. Как в сказке про черного мельника, помнишь?..

После того как Борух смог себя отстоять, между ним и Ансельмом установилось напряженное перемирие. Но сегодняшнее утро изменило все. «Мы одна семья», — звучало в его правом ухе голосом Далии. «Мы одна семья», — сказал он сам Квашне, а через него и других мальчишек — Ансельму. И Ансельм ему кивнул: да, теперь так и есть.

Возможно, он тоже не испытывал ни страха, ни боли. Возможно, он тоже молился Одину и Тору и ничем не отличался от Боруха, от его братьев и сестер. Вот только они защищали дом, а он был захватчиком — в этом вся разница, и ее достаточно.

у каждого должно быть право самому решать, каким человеком вырасти

За время службы он давно усвоил: там, где стреляют, нет места состраданию. Для таких, как Медведь, аргументы вроде «это мирный человек» или «он же старик» все равно что пустой звук. Но командира, похоже, не волновала даже собственная шкура.

— Не было приказа вернуться, — сказал он ровно.

Вся боль ушла вместе со слабостью маленького человека. На смену ей пришла неуязвимость

— Ваша победа в ваших руках. Нет страха. Нет боли. Нет милосердия.

Ведь правда сильнее страха.

Взрослые вечно недооценивают детей.

И только когда произошла чрезвычайная ситуация, как фокусник, вытащил откуда-то новых бойцов отряда «М», да не простых, а… таких. Которые и на людей-то не похожи — идут себе и идут, словно машины, даже с дырой в животе. Ничего не чувствуют. Не владеют информацией о своих родных.

Два года он жил почти нормальной жизнью. Не преследовал тень в маске по ночам. Не жалел о том, что единственный смог выбраться из пекла. Любил Веру. А потом появилась эта Анна Смолина, обыкновенная девчонка-швея, которая жарким июльским днем закричала на площади — и этим криком оттолкнула грузовик. И вот старый мадридский кошмар вновь соткался из небытия, а Лихолетов, как пес, преследует его. Теперь не во снах — по-настоящему.