Цитаты из книги Melankolinin kısa anatomisi

To ridicule superstition or succumb to it, embrace the new learning or belabor it, celebrate change or condemn it, relate every tale or tell none; or, more characteristically, to quote, testify, enlarge upon every subject with such serious thoroughness there could be no response but laughter: in Robert Burton these impulses blew like winds; no one was ever more an arena for the contest between what was pagan and what was pious, what seemed demonstrable to science and mathematics or what seemed sensible upon textual scrutiny and harmonious with settled doctrine, than this nonconformist clergyman, this quiet monkish man who would pursue secular studies behind the walls of a famous college, a skeptic whose credulity was a welcome you could count on, a pessimist and melancholic whose great celebrational comedy will last as many years as its thousand pages.

Introduction by Holbrook Jackson

Знатной даме, проживавшей в том же Базеле, привелось увидеть зарезанную жирную свинью; когда ее стали разделывать, появившийся тотчас зловонный запах вызвал у этой женщины нестерпимое отвращение; присутствовавший при этом лекарь вздумал объяснять ей, что она мало чем отличается от этой свиньи, что и в ней столько же мерзких экскрементов, усугубив впечатление еще некоторыми отвратительными примерами; эти пояснения до такой степени поразили деликатную женщину, что у нее начались рвоты; душевное и телесное потрясение было настолько сильным, что никакими своими последующими ухищрениями и убеждениями врачу не удавалось в течение нескольких месяцев возвратить ей душевное спокойствие: она не в силах была забыть случившееся, избавиться от все еще стоящей перед ее глазами картины

проповедник в Алькмааре в Голландии однажды, когда он, желая отдохнуть, гулял в поле, был неожиданно схвачен поносом или дизентерией, а посему вынужден был устремиться к близлежащей канаве, однако был застигнут там врасплох почтенными дамами, прихожанками его прихода, проходившими как раз мимо того места; священник был настолько этим пристыжен, что никогда с тех пор не осмеливался появляться публично или проповедовать за кафедрой, а угасал от меланхолии . Так что стыд среди прочих страстей вполне способен сыграть роль рычага, приводящего к меланхолии. Я знаю, что сыщется немало подлых, наглых, бесстыжих негодяев, [не бледнеющих от стыда после любого преступления], которых невозможно чем-либо растрогать, они не принимают близко к сердцу никакого бесчестья или позора и смеются над всем; пусть их изобличают в клятвопреступлении, клеймят позором, объявляют мошенниками, ворами, предателями, пусть отрезают уши, секут, выжигают клеймо, возят на тачке, указывают на них пальцем, поносят, оскорбляют — в ответ они только радуются этому

Какой путь вы изберете, что решите? Избрать духовное звание — но в мирском мнении это занятие презренное; стать юристом — но это значит быть сутягой, лекарем — [но моча — это постыдно]; а может быть, поэтом, то есть голодным посмешищем; а может, музыкантом, актером, школьным учителем — жалким горемыкой; или землепашцем — трудолюбивым муравьем; а может, купцом — но его доходы так ненадежны; или ремесленником, то есть неотесанным мужланом, грубым малым; или хирургом, чья профессия вызывает тошноту; или торговцем, то есть плутом; портным, сиречь вором, лакеем, то есть рабом; солдатом, то есть попросту мясником; кузнецом, или металлических дел мастером, не отрывающим своего носа от котелка; или придворным, то бишь паразитом; одним словом, как тот, что никак не подберет себе в лесу дерево, чтобы повеситься на нем, так и я не могу указать на такое положение в жизни, которое приносило бы удовлетворение.

Ведь выходит, что призраки умерших посещали не только театрального принца, они не давали покоя и сознанию его реальных современников, и чем стремительнее и трагичнее «распадалась связь времен», тем чаще, и в этом заключена печальная закономерность, вновь распространялась вера в мистическое, умом не постижимое, — таково естественное, уже не однажды фатально повторяющееся следствие кризиса целой общественной системы, кризиса экономического, социального, мировоззренческого. Нам ли — свидетелям недавнего нового наступления армии целителей и колдунов, притом вполне респектабельного вида, ухоженных и вещавших отнюдь не загробными голосами (как полагается обычно исполнителю тени отца Гамлета) с экранов телевизоров, наделявших целебной силой стаканы с водой и даже целые газетные полосы, — в этом сомневаться?

С одной стороны, он пленяет своей свободной манерой общения с читателем, постоянной сменой интонации и настроения, а с другой — обнаруживает явное стремление все это море фактов и сведений разложить по полочкам, уложить в схему своих синопсисов (кратких, схематических обзоров содержания, представленного в виде таблиц, предваряющих каждую часть), все классифицировать; однако тут же, увлекшись, он уходит от темы, стремясь рассказать читателю вообще обо всем, что он когда-либо у кого-нибудь вычитал или узнал, — и тогда появляются отступления, занимающие десятки страниц; с одной стороны, словесное изобилие, напоминающее лексическое богатство романа Рабле: если он перебирает человеческие пороки, то непременно будут использованы все подходящие к данному случаю слова, даже если они отличаются лишь небольшими смысловыми оттенками, — перед нами опять-таки возрожденческое ненасытное стремление объять необъятное, обозначить все, что существует; но, с другой стороны, иногда создается впечатление, что это еще одна средневековая «сумма», но только не богословия, а Сумма Меланхолии.

Ликантропия, которую Авиценна называет cucuhuth, а другие — lupinam imaniam или оборотничеством, это состояние, при котором люди с воем носятся ночью близ могил и в полях и им невозможно внушить, что они не волки или другие хищные животные. Аэций и Павел называют ее своего рода меланхолией, но я бы отнес это скорее к сумасшествию, как это и делает большинство. Некоторые, впрочем, сомневаются в существовании какой-либо подобной болезни. Донато Альтомари рассказывает, что он в свое время наблюдал двух таких больных. Вьер приводит историю одного такого жителя Падуи, имевшую место в 1541году; этот человек никак не верил тому, что он не волк; есть у Вьера и другой сходный случай — с одним испанцем, считавшим себя медведем. Форест подтверждает это множеством подобных примеров; одному из них он и сам был свидетелем в Алькмааре в Голландии: несчастный землепашец, бледный, почерневший, уродливый и устрашающей наружности, рыскал там среди могил и на церковных дворах. Таким же, по-видимому, или чуть лучшим было состояние дочерей короля Претия, считавших себя коровами. А Навуходоносора у Даниила, по мнению некоторых истолкователей, мучил как раз такого рода недуг. Именно ликантропия, видимо, дала Плинию основание для весьма смелого утверждения, что некоторые люди в его время обратились в волков, а затем из волков обратно в людей, а также для той изложенной Павсанием легенды насчет человека, который был десять лет волком, а потом опять принял свой прежний облик, как и для рассказа Овидия о Ликаоне и прочих. Желающему больше узнать об этой болезни и о других примерах следует прочитать у Августина в 18-й книге его de Civitate Dei [О Граде Божием, у Мизальда (цент. 5, 77); у Скенкия (lib. I [кн. I]); Гильдесгейма, Spicil 2, de mania [Жатва, 2, о мании]; Фореста (Jib, 10, de morbis cerebri [кн. X, о болезни рассудка]), Олауса Магнуса, Винсенсиса Белловисенсиса (Spec, nat., lib. 31, cap 122 [кн. XXXI, гл. 122]), Пиерия Валериана Бoдeнa o Цвингера, Зиглера Пейцера, Вьера, Шпренгера и других. Эта болезнь, говорит Авиценна, чаще всего досаждает людям в феврале, а согласно Гернию, в наше время она встречается преимущественно в Богемии и Венгрии. Скереций считает ее достаточно распространенной в Ливонии. Большую часть дня страдающие этой болезнью где-нибудь прячутся и выходят из своих убежищ лишь по ночам, когда они оглашают своим воем могилы и пустоши; «у них обычно ввалившиеся глаза, а иссохшие и бледные ноги и бедра покрыты струпьями», — повествует Альтомари; он приводит там же свои соображения относительно всех симптомов и кратко излагает способы лечения.

Нам прекрасно известно, что есть благо, но мы не хотим творить его, и, как было сказано ею, Trahit invitam nova vis, aliudque cupido Mens cdiud stiadel [Благое Вилсу, хвалю, но к дурному влекусь]. Похоть советует одно, а рассудок — другое, и человек раздираем новым противоречием Odiy пес possum, cupiens поп esse, quod odt". [Я ненавижу порок... но сам ненавистного жажду.]. Мы не в силах этому противостоять, и, как признается своей кормилице Федра: quae loqueris, vera sunt, sed furor suggerit sequi pejora" [то, что ты говоришь, справедливо, и все же моя страсть влечет меня к худшему], — как хорошо и справедливо сказано; она признает это, но непреоборимая страсть и неистовство принуждают ее поступать вопреки всему. Так и Давид понимал всю мерзость содеянного им; понимал, сколь отвратительным, бесчестным и вопиющим грехом было прелюбодеяние, и все же, несмотря на все это, он хотел совершить убийство, дабы отнять чужую жену, вынужденный вопреки рассудку и религии повиноваться своему желанию.

Эти природные и растительные силы отнюдь не находятся под началом у воли, ибо, «кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» Другие же могут, но не делают этого, и отсюда проистекают все эти своевольные страсти, неукротимые душевные волнения и столь частые порочные влечения, привычки, смертельные недуги, а все потому, что мы чересчур потворствуем нашему влечению и, подобно многим животным, следуем нашим наклонностям. Существуют лишь два основных состояния — добродетель и порок; определением их особенностей, пространным описанием их отличительных признаков и разновидностей занимается этика, и это же служит, разумеется, предметом нравственной философии.

Когда же отчаявшийся человек кончает с собой — вешается или топится, — как часто бывает в таких случаях, то по наблюдению Корнманна (de mirac. mortpart. 7, сарЛбу tnpudium agentes [о чудесах покойников, ч. 7, гл. 76), эти духи пляшут и радуются кончине грешника. Они способны ухудшить воздух и вызвать болезни, штормы, кораблекрушения, пожары и наводнения. Джовиани Понтано приводит самый достопамятный пример, имевший место в Монс-Драконис, в Италии, и нет ничего более знакомого, нежели повествования (Саксона Грамматика, Олауса Магнуса, Дамиана а Гоэса, если только мы можем им доверять) о колдунах и ведьмах Лапландии, Литвы и Скандии, которые насылают на моряков ветры и подымают бури, о чем точно так же рассказывает касательно Татарии и венецианец Марко Поло. Дьяволам этого рода чрезвычайно по душе жертвоприношения (сообщает Порфирий), и они держат в страхе весь мир; причем в Риме, Греции и Египте их называют по-разному и обряды жертвоприношения там тоже различны; они и по сей день тиранствуют над язычниками и индейцами, где им поклоняются как бoжecтвaм. Для язычников боги были дьяволами (как признается в своем «Asclepius» [«Асклепии»} Трисмегист), и сам он мог принудить их принять свой истинный облик с помощью магических заклинаний, а ныне их в такой же мере «почитают наши паписты (говорит Пикторий), но уже под именем святых». Это они, считает Кардано, жаждут плотских совокуплений с ведьмами (инкубами и суккубами), они способны видоизменять свой облик и очень холодные на ощупь, если до них дотронуться, и, кроме того, они оказывают содействие чародеям.

Если его снедает печаль, нужда, болезнь или любая другая напасть, ему следует серьезно поразмыслить с самим собой, чем он навлек на себя ту или иную беду, тот или иной неисцелимый недуг; возможно, что это сделано ради его же блага, sic expedii (то есть как это должно быть), как сказал Петр о своей дочери, заболевшей лихорадкой. Телесный недуг ниспосылается человеку ради его же душевного здоровья, periisset nisi periisset [погибают духовно, если не погибают телесно]; если бы он не посетил человека, тот бы совсем зачах, «ибо, кого любит Господь, того наказывает, точно так же, как отец сына своего, который ему отрада».

К общим признакам, описываемым физиогномистами, относятся следующие: «смуглый цвет лица свидетельствует о природной меланхолии, равно как и худоба, волосатость, жилистость, густые брови», — говорит Гратароло (lib. 7 [кн. 7]), а еще, согласно Аристотелю, маленькая голова; затем — высокий рост, полнокровие и румяный цвет лица указывают на меланхолический ум; а еще заикание, плешивость могут, как предполагает Авиценна скорее всего, привести к меланхолии по причине сухости мозга у таких людей. Что же до тех, кто желает узнать больше о некоторых признаках такого душевного строя и разума, черпаемых из физиогномики, пусть справятся у древних — Адаманта и Полема, комментирующих или скорее пересказывающих Аристотелеву «Физиогномистику», а также в четырех славных книгах Баптисты Порты и у Майкла Скота (de secretis naturae [о тайнах природы]), Йог. Индагина, Монтальта, Аетонио Зары {knat. ingeniorum, sect I, merrib. 13, etVh. 4).

И тем не менее, как я убеждаюсь, схоласты и прочие богословы насчитывают девять чинов злокозненных духов, подобно числу описанных Дионисием чинов ангелов к первому разряду они относят всех ложных языческих богов, идолам которых преклонялись в прежние времена и предсказания которых сообщали в Дельфах и в других местах; их повелителем был Вельзевул. Ко второму разряду причисляют лжецов и прорицателей двусмысленностей, как, к примеру, Аполлоновы пифии и им подобные. Третий разряд — это сосуды гнева, творцы всех бедствий, подобно Тевту у Платона; Исайя зовет их сосудами ярости'; их повелитель — Велиал. Четвертый чин — злокозненные, мстительные демоны, ими правит Асмодей. Пятый — обманщики, к коим относятся колдуны и ведьмы, а князем у них Сатана. К шестому чину относятся демоны эфира, отравляющие воздух и порождающие бедствия, громы, молнии и прочее, о чем повествует Апокалипсис; Павел называет их в Послании к Ефесянам повелителями эфира, а князь их — Мересин (конечно, Мерери у Корнелия Агриппы). Седьмой — разрушитель, глава фурий, развязывающий войны, мятежи, возмущения, беспорядки, упоминающийся в Апокалипсисе, имя которому Абадонна то есть разрушитель. Восьмым значится обвиняющий и клевещущий дьявол, которого греки именуют AiaPoXoq, он доводит людей до отчаяния. А к девятому относят разного рода искусителей, и правит ими Маммона.

Пселл же насчитывает только шесть таких разрядов, однако ни один из них, по его мнению, не располагается выше Ауны, а Вьер, заимствующий свои сведения из старинной книги, насчитывает в своей «Pseudo-monarchia Daemoniis» куда большее число дьявольских разрядов и видов подчинения с соответствующими названиями, порядковыми номерами, обя- занностями и пр.; однако цитируемый Аипсием Газей склоняется к мнению, что все надлунные и подлунные пределы переполнены этими ангелами, духами и дьяволами, эфирными и воздушными, о чем пишет и Августин, ссылаясь на Варрона (кЪ. 7 de Civ. Dei, cap. 6 [кн. VII, о Граде Божием, гл. 6]): «небесные демоны располагаются в надлунном мире, а воздушные — в подлунном, или, как некоторые считают, боги — над, а semidei или полубоги — под; по мнению же стоиков, лары, герои и гении, если они вели достойную жизнь, располагаются выше, если же их поведение было недостойным, тогда они обречены пол- зать по земле, и к ним относятся Аланы, лемуры, ламии и прочие. По мнению ЭТИХ авторов, нет такого места, которое оставалось бы пустым, все заполнено демонами, дьяволами и прочими обитателями; plenum coelum, aer aqiiay terrOj et omnia sub terra [небеса и море, земля и все под землей]; хотя Антонио Рус в своей книге {de Infemo, lib. 5, cap. 7 [о преисподней, кн. V, гл 7]) склонялся к тому, чтобы ограничить их местонахождение лишь средними пределами, однако другие считают, что они находятся повсюду, «на небесах, на суше и в воде, на земле и под нею не сыскать свободного пространства более чем на толщину волоса». «В летнем воздухе не столько мух, нежели в любое время года этих невидимых дьяволов», — такого мнения твердо придерживается Парацельс, считающий, что у каждого из них свой особый хаос; другие же считают, что число миров бесконечно и у каждого из этих миров свои присущие ему духи, боги, ангелы и дьяволы, правящие им и карающие.

Singula nonnulli credunt quoque sydera posse Did orbeSy terramque appellant sidus opacum, Cui minimus divum praesifi. [По мненью некоторых, каждая звезда есть мир, И нашу землю они называют темною звездой. Которой правят нижайшие из богов.] А Григорий Толозан насчитывает семь видов эфирных существ или ангелов соответственно числу семи планет — Сатурна, Юпитера, Марса и пр., о чем размышляет и Кардано (lib. 20 de subtiL [кн. XX, об остроумии]), он называет их substantias primas [первичной субстанцией]; Olympicos daemones TrithemiuSy qui praesunt zodiaco [Тритемий называет их демонами Олимпа, управляющими ходом планет], и т. д.; он также считает, что добрые ангелы находятся в надлунном мире, а дьяволы — в подлунном; он приводит их имена и обязанности и точно так же, как полагал Дионисий в отношении ангелов, склонен считать, что для разных стран, людей и обязанностей существуют разные небесные существа, живущие близ них и, подобно столь многим содействующим силам, побуждающие их ко всякого рода действиям; этим существам несть числа, подобно звездам на небе.

Марсилио Фичино, судя по всему, вторит этому мнению, то ли вслед за Платоном, то ли сам по себе, уж не знаю, и у него тоже все еще одни ангелы правят теми, кто ниже их по положению, а те в свой черед главенствуют над теми, кто еще ниже, то есть все кому-то подчиняются, а те, что ближе всего к земле, правят нами, и именно этих последних мы делим на добрых и злых ангелов, называем божествами или дьяволами и, смотря по тому, помогают ли они нам или вредят, — либо поклоняемся им, любим или ненавидим; но, вероятнее всего, это почерпнуто у Платона, ибо он полностью основывается на мнении Сократа, moripotius quam mentiri voluisse scribit [который, как он пишет, предпочел бы скорее умереть, нежели солгать]; ссылаясь на авторитет одного лишь Сократа, он тоже различает девять видов этих существ, а Сократ, похоже, почерпнул это мнение у Пифагора, а тот в свой черед у Трисмегиста, а этот — у Зороастро; вот эти чины: 1 — Бог, 2 — Идеи, 3 — Понятия, 4 — Архангелы, 5 — Ангелы, 6 — Дьяволы, 7 — Герои, 8 — Начала, 9 — Власти, из коих одни воплощают в себе абсолютное благо, как, например, боги, другие — зло, а некоторые — беспристрастны inter deos et homines [между богами и людьми], как, например, герои и демоны, которые правили людьми и назывались гениями, или, как склонны считать Прокл и Ямвлих, суть нечто среднее между богами и людьми. Началами и Властями, которые повелевали королями и государствами и, возможно, располагались на различных небесных сферах, ибо чем выше каждая из этих сфер, тем совершеннее ее обитатели, что, похоже, имеют в виду Галилей и Кеплер в его «Nuncio Sidereo», где он склонен допустить, что на Сатурне и Юпитере есть обитатели, и чего в какой-то мере касается или на что намекает Тихо Браго в своих посланиях, но все это справедливо опровергают Занчи (cap. 3, lih 4 [гл. 3, кн. IV]) и П. Мартир <Петр Мученик> (in I SUM. 28 [относительно первой книги пророка Самуила <1 Цар>,28]).

Так что согласно этим авторам число эфирных существ должно быть бесконечно, ибо если справедливы утверждения sistere aquam fluviis, et vertere sydera retra наших математиков, что если бы камень мог упасть со звездного неба, или, иначе, с восьмой сферы, и при этом преодолеть сотню миль за час, то должно было бы пройти 65 лет или даже больше, прежде чем он достигнет земли, по причине огромного расстояния между ней и небом; расстояние это, как говорят некоторые, составляет 170 миллионов 803 мили, помимо прочих небес, будь то кристаллических и водных, на которых, присовокупляет Магин, возможно, этих существ во столько же раз больше; сколько же их в таком случае может там быть? И вдобавок ко всему этому Фoмa Альберт и большинство других считают, что ангелов там намного больше, чем дьяволов.

Бертона более всего занимают проблемы, связанные с достижением гармонии отдельной человеческой личности с миром, её окружающим; человек, хотя и неразрывно связан с универсумом и социумом, зависит от них, тем не менее - не жалкая игрушка в руках судьбы и обстоятельств, он ответственен за избранный им путь, и от него прежде всего зависит, станет ли он жертвой любого из распространенных видов безумия, в том числе душевного, именуемого меланхолией, или сохранит власть разума над всеми дарованными ему природой совершенствами.