Цитаты из книги Melankolinin kısa anatomisi

Любой трон находится в подчинении у другого, более могущественного {573} ]: подобно ареопагитам Солона {574} или римским цензорам {575} , одни чиновники будут надзирать за другими и сами invicem [в свой черед] будут подвергаться такому же надзору [649] , а также следить за тем, чтобы ни один чиновный мародер не наносил, прикрываясь своей властью, обиды нижестоящим [650] и, подобно диким животным, притеснял, помыкал, вымогал, измывался, попирал, был пристрастным или подкупным, но чтобы aequabile jus, правосудие отправлялось беспристрастно.

Энеа Сильвио [459] в числе многих прочих установил три особых способа, как обнаружить дурака. Дурак тот, кто ищет то, что он не в силах отыскать; дурак ищет то, что, в случае если ему даже и удастся это отыскать, принесет ему больше вреда, чем пользы; и, наконец, дурак тот, кто обладая самыми разнообразными способами найти то, что он ищет, выбирает наихудший. Но в таком случае, сдается мне, большинство людей - дурачье. Присмотритесь внимательней к их образу жизни, и вы вскоре убедитесь, что подавляющее их большинство - глупцы и безумцы.

Турки смеются над нами, а мы - над ними; итальянцы - над французами, коих они почитают легкомысленными, а французы в свой черед потешаются над итальянцами и некоторыми их обычаями; греки в свое время почитали всех населяющих мир людей, кроме себя, разумеется, варварами {340} , а теперь весь мир в такой же мере поносит греков; мы считаем немцев тяжеловесными, скучными людьми, порицаем многие их обычаи, а они с таким же презрением относятся к нам; испанцы смеются над всеми, а все опять-таки - над ними. Вот до какой степени мы глупы, смехотворны и нелепы в своих поступках, поведении, пище, одежде, обычаях и мнениях; мы глумимся и киваем друг на друга [414]{341} , хотя все мы в конечном счете олухи и «самые отъявленные ослы как раз те, кто усерднее всего прячет свои уши» [415] . Отдельный человек, если он уверен в себе или не сомневается в своем мнении, считает идиотами и ослами всех тех, кто не разделяет его устремлений,

Для лорда нет большего несчастья, нежели когда скудость средств обрекает его на жизнь беднейшего из дворян, а джентльмена - на жизнь простого йомена, одним словом, когда человек не имеет возможности жить соответственно своему рождению и положению в обществе. Бедность и нужда вообще мучительны для людей любого положения, но особенно для тех, кто прежде жил в достатке и преуспевал, а потом вдруг впал в нужду или же, будучи благородного происхождения и воспитан в холе, был потом вследствие какого-нибудь несчастья или случайности низринут в пучину бед [2247] . Что же до остальных, то, поскольку их богатство приобретено подлостью, душа у них обычно соответствующая - как у тараканов, e stercore orti, e stercore victus, in stercore delicium [они зарождаются в дерьме, живут в дерьме и наслаждаются дерьмом]; они родились и жили в непотребстве, а посему и удовольствие получают в непотребстве, так что свалившаяся бедность не слишком их трогает. Angustas animas angusto in pectore versant. [Тяготы бедности сердце ничтожное тщетно стесняют.] Более того, для впавших в нищету немалой причиной мучений служит то, что, как только на них обрушивается эта беда, их тотчас покидают друзья, предавая их забвению и предоставляя своей участи, как поступили некогда в Риме с бедным Теренцием [2248]{1761} его знатные и благородные друзья - Сципион, Лелий и Фурий.

В сей жизни не дано испытать какое-либо удовлетворение, но как сказано им [1768] : «Все суета и томление духа», - все в ней с изъяном и несовершенно. Будь у тебя волосы Самсона, сила Милона, оружие Скандербега, мудрость Соломона, красота Авессалома, богатство Креза, Pacetis obulum [обол Пасета], доблесть Цезаря, отвага Александра, красноречие Туллия или Демосфена, кольцо Гигеса {1409} , Пегас Персея и голова Горгоны, достигни даже возраста Нестора - все это не сделает тебя совершенным, не принесет тебе удовлетворения и истинного счастья в жизни. Даже в самой сердцевине нашего веселья, радости и смеха заключены печаль и горесть, а если и встречается среди нас истинное счастье, то ведь только лишь на время.

THE ANATOMY OF MELANCHOLY, WHAT IT IS, WITH ALL THE KINDS, CAUSES, SYMPTOMS, PROGNOSTICS, AND SEVERAL CURES OF IT. IN THREE PARTITIONS. WITH THEIR SEVERAL SECTIONS, MEMBERS, AND SUBSECTIONS, PHILOSOPHICALLY, MEDICALLY, HISTORICALLY OPENED AND CUT UP. BY DEMOCRITUS JUNIOR. WITH A SATIRICAL PREFACE, CONDUCING TO THE FOLLOWING DISCOURSE. A NEW EDITION, CORRECTED, AND ENRICHED BY TRANSLATIONS OF THE NUMEROUS CLASSICAL EXTRACTS. BY DEMOCRITUS MINOR. TO WHICH IS PREFIXED AN ACCOUNT OF THE AUTHOR.

Omne tulit punctum, qui miscuit utile dulci. He that joins instruction with delight, Profit with pleasure, carries all the votes.

Though there were many giants of old in physic and philosophy, yet I say with Didacus Stella, "A dwarf standing on the shoulders of a giant may see farther than a giant himself;" I may likely add, alter, and see farther than my predecessors; and it is no greater prejudice for me to indite after others, than for Aelianus Montaltus, that famous physician, to write de morbis capitis after Jason Pratensis, Heurnius, Hildesheim, &c., many horses to run in a race, one logician, one rhetorician, after another.

Unlike Erasmus’ famous work, this is no praise of folly; it is, however, a parade of them: every day in Burton’s year is St. Patrick’s, bands brag in the streets, beer is the only proffered drink, and the beer is green. Moreover the parade has a settled order of march; the word “anatomy” signifying its dissected analytical layout, its deployment of commentary descending through partitions, sections, members, into subsections, and adding to those body parts appendices, poetic addresses, a daunting synopsis, and a preface nearly the length of an ordinary book.

Introduction by Holbrook Jackson

Robert Burton may have momentarily put aside his pen on December 5, 1620, to declare his work done; however, since sales were solid and five fresh editions needed, he let his baby grow from gigantic to gargantuan. We have ourselves continued to manufacture material for his Melancholy, and were Burton as immortal as his book he could keep the Anatomy routinely up to date with the distraughts, foul humors, and tragedies that trouble us today and will beset us tomorrow.

Introduction by Holbrook Jackson