Caligula

Я старалась сдержать слезы и страх. Это были безумные, опасные слова.
– Брат…
Лепид выпрямился:
– Я сразу положил монету ей под язык. Думаю, она уже отошла в мир иной.
С горящими глазами Калигула поднялся на ноги:
– Нет! Ты не имел права это делать! Она была тебе женой всего несколько месяцев, а сестрой мне – всю жизнь.
Он грозно двинулся на нас, вытаскивая что-то из-за пояса. В следующую секунду мы увидели нож, и по хватке Калигулы было понятно, как он собирается использовать оружие. Но в самый последний миг произошло удивительное: брат посмотрел на лезвие в своей руке – украшенную драгоценными камнями серебряную вещицу, детский подарок того самого человека, в которого она был нацелена. Гнев исчез с его лица, уступив место тоскливой безнадежности. Гай отвернулся, сжимая нож с такой силой, что лезвие прорезало кожу, и направился к стене. Там он глубоко вонзил нож в штукатурку. Потом, подрагивая всем телом, начал колотить по стене кулаками, разбивая костяшки в кровь и издавая вой, словно попавший в западню зверь. Наблюдать за этим было невыносимо. Тягостное зрелище высушило слезы в моих глазах.

Теперь позади нас в вестибюле столпилось немало влиятельнейших римлян – под бдительным надзором германских охранников, разумеется. Толпа упивалась неожиданным спектаклем.
– М-м-мой император… – заикаясь, выдавил Пизон.
– Придержи язык, а то потеряешь его вместе с головой!
Сенатор умолк. Калигула чуть не дрожал от ярости. Всепоглощающий гнев не давал ему выговорить ни слова, и я видела признаки того же приступа, который охватил его в сенате. Дурные предчувствия подступили к горлу тошнотворным комом. Ливия и Пизон находились в полушаге от смерти, и мы все это знали. У меня не было ни малейшего желания снова стать свидетелем кровавой расправы. Может, есть какой-то выход? Потянувшись к брату, я прошептала ему на ухо:
– На тебя смотрит весь Рим.
Он так и не отвел глаз от двух прелюбодеев, но из-под неистовой маски гнева выглянул здравый смысл. Не оборачиваясь, он шепнул в ответ:
– Милосердие?
– Точно лучше реакции тирана, – буркнула я.
Наступила долгая пауза.
– К утренней заре чтоб ноги вашей не было в Риме. Найдите себе где-нибудь остров, ибо следующий закат в Риме вы встретите на Лестнице Гемоний.

Калигула продолжал беседу с друзьями, только уже не так увлеченно и все время поглядывал по сторонам. Сначала я подумала, что брат что-то потерял, но потом заметила, что его супруги больше нет с ним рядом. Тогда и я, нахмурившись, стала осматриваться. Наконец Ливия вышла из какого-то угла, статная и невозмутимая, и меня тут же охватили подозрения. На лице Калигулы мелькнуло сомнение, и больше мы оба не сводили с Ливии глаз. Через какое-то время, пока Веспасиан пересказывал чью-то грубую и неуместную шутку о легионере в Альпах и одинокой козе, императрица Ливия Орестилла извинилась и под предлогом неких женских проблем снова удалилась. Брат прищурился, но кивнул. Не пристало мужчине расспрашивать жену о подобных вещах.

Внезапно все бесчисленные группы преторианцев двинулись к нам и окружили. Два новых префекта вышли вперед и встали по обе стороны от Макрона, лицом к нему.
– Квинт Невий Корд Суторий Макрон, ты обвиняешься в заговоре против государства и против лично императора.
Макрон умудрился удержать на лице улыбку, но глаза его изменились.
– Какая-то глупость.
Тогда Калигула сделал шаг вперед, жестом велев мне встать рядом с ним.
– В твоей вине сомнений не было и быть не могло. Утомительного и долгого суда не будет. Твоя голова не скатилась по Лестнице Гемоний в первый же день моего выздоровления по одной-единственной причине – сначала я должен был лишить тебя возможности влиять на стражу. В этом деле мне весьма помог муж моей сестры Виниций. У него уже имелся подобный опыт с твоим предшественником.
– Уверяю тебя, Гай, все, что я когда-либо делал, было направлено на благо трона.

– Император призвал к себе Гемелла. Не тебя. Ты понимаешь, что это значит?
Мы оглянулись и увидели, что Гемелла действительно нет среди тех, кто стоял вокруг навеса. Он был внутри временных покоев, сооруженных из ткани, где пребывал Тиберий с несколькими рабами и самыми верными телохранителями. Меня охватило волнение. Ничего хорошего нам это не сулило.
– Это не значит ровным счетом ничего, – спокойно ответил Калигула.
На лице Макрона было написано обратное.
– Это значит, что слухи подтвердились. Он или уже составил новое завещание в пользу Гемелла, или вот-вот составит. А если этот документ будет обнародован, то заодно станет твоим смертным приговором.
Калигула неторопливо кивнул, но никакого беспокойства по-прежнему не проявил.

Тиберий намеревался достичь столицы как можно скорее, однако понимал, что из-за его слабости путешествие будет неспешным. Дожить до апреля он не надеялся. Началась невероятная суматоха. Мне еще не доводилось видеть, как переезжает императорский двор, и я была поражена тем, насколько сложна эта операция. За исключением небольшого числа рабов и вольноотпущенников, виллу Юпитера покидали все ее обитатели. Вывозили также всю обстановку и имущество. За три дня до мартовских ид повозки начали переправлять скарб из виллы вниз, в порт, где его грузили на суда. Оттуда вещи доставляли через залив в Мизен, а там собирали в огромный караван. Потом этот караван медленно поползет через Италию в Рим, поскольку состояние императора исключало морское путешествие вдоль побережья. Да к тому же это время весенних штормов!

Поиски Эннии и Калигулы не заняли много времени – они только начали прогулку, я же спешила изо всех сил. Парочка двигалась в сторону любимого места брата – к обзорной площадке, где перед наблюдателем представал весь остров. Там Калигула показывал жене префекта основные достопримечательности Капри, а я быстро и беззвучно обошла площадку, чтобы занять позицию поближе к собеседникам. Одинокая дождевая туча повисла над далеким Суррентом на материке, однако над островом небо было ясным, и все просматривалось до мельчайших деталей.
– Мы можем поговорить открыто? Здесь безопасно? – спросила Энния, когда я подкралась к розовому кусту, сквозь который могла разглядеть и Калигулу, и гостью.

– Тут так душно, – произнесла она самым милым тоном. – Не лучше ли будет выйти на свежий воздух? Гай, может, ты покажешь мне здешние сады?
Калигула любезно кивнул, и они вышли. Мне страшно хотелось помчаться следом и подслушать их разговор. Дождавшись, когда за ними закроется дверь, я наскоро попрощалась с Друзиллой и ее мужем и побежала в подсобную часть виллы. Рабы и слуги поглядывали на меня почтительно и немного удивленно. Хотя я из ближнего круга императора, но не какая-то коронованная особа! Меня они воспринимали как странную диковатую девушку, которая всегда ходит там, где не следует. Правда, в их владения я захаживала так часто, что они к этому привыкли. Едва переводя дыхание, я выскочила из виллы через одну из дверей для рабов и нырнула в сады, где спустя два резких поворота и лестницу в шесть ступеней опять оказалась в лабиринте дорожек, проложенных садовниками.

Как это часто бывало в годы моей ранней юности, я возблагодарила судьбу за то, что, будучи младшей дочерью, не вызываю у большинства людей никакого интереса и поэтому обычно предоставлена самой себе. Вот и сейчас никто не мешал мне наблюдать за Эннией. Постукивая пальцами-когтями по бедру, она лениво осматривалась. Как я и предвидела, по мне лишь скользнула взглядом, словно я была не человеком, а вазой. Друзилла с мужем удостоились того же, а вот на Калигуле ее взгляд замер. Когда Энния улыбнулась, я почти была готова к тому, что между ее зубами мелькнет раздвоенный змеиный язык.

Клавдий повелел, чтобы меня и сестру вернули из ссылки, ведь все знали, что мы обе имели отношение к заговорам против Калигулы, а значит, наше освобождение полезно для его репутации. Предполагалось, что само наше существование каким-то образом оправдывает убийство брата и возвышение Клавдия. Естественно, Агриппина радовалась возвращению! Она воссоединилась со своим ребенком и тут же принялась интриговать, желая посадить сына на императорский трон.
Агриппа перевез тело Гая через реку на виллу нашей матери, где мы провели месяц перед великим зрелищем, которое устроил Калигула в заливе Байи. Там, на вилле, он сжег труп, а пепел со всеми положенными почестями поместил в семейном мавзолее, рядом с нашим отцом и славным прадедом Августом.

Я повернулась и покинула дворец обреченных, отказавшись предстать перед моим дядей, новым императором Рима. Может, если бы я явилась тогда к нему, моя жизнь изменилась бы к лучшему, хотя… вряд ли.
Уходя, я слышала, как Виниций все еще пытался оправдаться:
– Но зато его поддержал сенат. И он с уважением относится к сенаторам.
Какая мне разница?
– При нем Рим выживет!
Что это за император, при котором Рим выживает, а не благоденствует?
Последний сын Германика мертв. Для меня вместе с ним не стало Рима.

В конце концов я отошел к входу в коридор и оттуда смотрел, как в толпе вспыхивают драки, так как каждый человек более-менее знатного происхождения считал себя вправе стать преемником. – Виниций явно добивался сочувствия и, возможно, прощения; что ж, от меня он не дождется ни того ни другого. – Ливилла, это было ужасно. Со своего места я видел, как в театр вступили в полном вооружении преторианцы. Они расталкивали людей, освобождая дорогу для паланкина, в котором сидел Клавдий. Твой дядя облачился в императорский пурпур. Голову его украшал венок из позолоченных дубовых листьев.
– Марк, я же тебя предупреждала, – вздохнула я, – еще месяц назад, на Пандатарии, что Клавдий давно заготовил пурпурную накидку. А ты меня не слушал, не хотел видеть ни мою правоту, ни коварство моего дяди. Ты отобрал у Рима шанс на великую славу при новом Александре. И ради чего? Ради того, чтобы бросить его в лапы хищного, подлого животного? Марк Виниций, я люблю тебя. Я всегда тебя любила, но сейчас не могу даже видеть.

Я оглянулась – за мной напряженно наблюдал Виниций. На его лице девять частей вины и одна часть отчаяния. Должно быть, он впервые посетил место убийства. Сильно ли мучило его чувство вины? Надеюсь, что сильно. – Я не хотел, чтобы все случилось так, как случилось, – пробормотал он.
– Тогда не надо было устраивать заговор!
– Это было… хуже, чем я мог себе представить. Думал, все произойдет быстро. Херея мастерски обращался с мечом. Гай должен был оказаться с богами прежде, чем о чем-то догадается. Я… сожалею…
– Поздно, – бросила я мужу.
Мое сердце мерзло и болело, словно его рвали на части ледяные пальцы. Я пошла вверх по деревянным ступеням к императорской ложе. Позади почтительно следовали префект Стелла и его люди. Виниций с несчастным видом отстал, не зная, продолжать ли попытки оправдаться. Я тем временем задавалась вопросом: нет ли связи между префектом Аррунцием Стеллой и сенатором Павлом Аррунцием? Они вроде принадлежали к одному роду. Может, Стелла стоял тут, затаив дыхание, и ждал, когда это случится?

– Его нужно остановить, пока он не разрушил Рим, – говорил невозможное Виниций. – Всю осень и начало зимы я старался изменить его путь, но он тверд в своем решении, и у меня нет иного выбора. Говорят, что в конце января, перед самыми паганалиями, Калигула планирует покинуть город, чтобы отправиться морем в Египет. Теперь его ближайшие друзья – Агриппа и Антиох, они поддерживают Гая в его монархических устремлениях. Остальной же двор – это вольноотпущенники, которые не смеют ему перечить ни в чем. Агриппа обмолвился, что Калигула намерен остаться там, в Александрии, и основать новую столицу вокруг усыпальницы Александра. А Риму он позволит сгнить и стать второстепенным, провинциальным городом на окраинах его нового царства. Пугает здесь то, что римляне с восторгом примут и это его решение, лишающее город величия и статуса. Ливилла, он будет фараоном, а не императором. Его надо остановить.
Я утратила дар речи. Просто сидела, распахнув рот, и дрожала, несмотря на протопленную печь.

– Гай не Тиберий, – ядовитым тоном заявила я. – Народ и армия любят его. И он любит народ и армию. Почему он должен переживать за вымирающее сенаторское сословие? Какая от этих сенаторов польза?
– Ты говоришь точь-в-точь как твой брат! – сердито выпалил муж.
– Ну разумеется! – огрызнулась я в ответ. – Мы дети нашего отца. В нас течет кровь Цезаря. Не нам бояться конца сената и консулов, ибо они только и делали, что интриговали против нас.
– Ливилла, я принадлежу к сенаторскому сословию. Я был консулом. Люди, о которых мы сейчас говорим, такие же, как я. Или ты с легкостью пошлешь меня на смерть? Твой отец тоже был консулом. Твой родной дед, Друз, много сделал, чтобы восстановить республику и не уступить деспотизму. – Я молча кинула на него яростный взгляд; он глубоко вздохнул и продолжил: – Цезарь был слишком самоуверен. Он слепо шел навстречу своему року. Твой брат не таков. Гай осторожен и подозрителен. Теперь он не расстается с мечом. Ливилла, он должен умереть.
В теплых термах установилось ледяное молчание. В холодном мире прозвучали негромкие жестокие слова.

Но, поразмыслив, увидела все события в новом ракурсе. Мой брат всегда отличался умом и изобретательностью. Как в личной жизни, так и в правлении он редко достигал своих целей открыто и напрямую, чаще прибегал к манипулированию и намекам. Так, выходит, он вовсе не обезумел. Брат с чувством глубокого удовлетворения наблюдает за тем, как продажные и потерявшие свою значимость институты гибнут и при этом возносят его на вершину власти. Ведь он не сам объявил себя богом-царем. Это сделали сенаторы!
Когда я поняла замысел брата, мне стало смешно, я захохотала в полный голос и просто не могла остановиться. Конечно, в тот темный период одиночества и бессонных ночей я сама была в шаге от безумия, и приступы истерического смеха со мной уже случались. Потом я заметила легкое движение у противоположной стены. Это была моя мать. Она тоже посмеивалась! Я захохотала с новой силой.

– А твой дядя? – продолжал Виниций. – Калигула обращается с ним как с дураком, позорит на каждом шагу, потому что знает, что Клавдий плохо о нем отзывается и свергнул бы при первой возможности. Но старик невероятно умен. Ни в чем серьезном его не обвинить. Я даже начинаю испытывать к нему некоторое уважение. Он же теперь жрец, кстати. Конечно, его принудили взять на себя эту роль, и отныне ему приходится почитать племянника как божество. Более того, Клавдий чуть не разорился, выплачивая сумму, назначенную за должность жреца. И вот еще случай: на Востоке установили алтарь в честь нового бога, а евреи тут же его уничтожили. Калигула в ответ приказал установить свою статую не где-нибудь, а в древнем храме в Иерусалиме. Это Агриппа подбил его.
Я знала, что евреев такое распоряжение привело в бешенство. Это несговорчивый народ. Они не питают к Риму любви и упорствуют в неприятии римских богов.

Я прибыла в свою тюрьму.
Пандатария – маленький остров две мили в длину и едва ли восемьсот шагов в ширину. На одной оконечности – крошечная деревушка, а на другой – три или четыре виллы. Побег невозможен, даже если бы было куда бежать. Обитать мне предстояло на той же вилле, где умерла моя мать, и от этого кровь стыла в жилах. Я была ребенком, когда ее отобрали у меня. В моей памяти навсегда запечатлелось, как она, высокая, гордая, с туго заколотыми волосами, в элегантной палле темно-синего цвета, уходит прочь. Больше я ее не видела. Теперь меня будут держать в том же месте, где она провела свои последние дни, одинокие и скорбные. Осознавать это было невыносимо.