Caligula

Как всегда, Тиберий возлежал на позолоченном ложе и, подкрепляясь малосъедобными деликатесами, развивал мысль Гераклита о том, что изменения – это костяк, на котором крепится плоть вселенной. Из предыдущих диспутов я знала, что Тиберию эта идея не нравилась. Однако через полчаса дебатов мой брат благоразумно повернул аргументацию так, что теперь император отстаивал необходимость перемен, а Калигуле оставалось защищать куда более безопасную позицию, состоявшую в том, что стабильность первична, а перемены происходят по воле богов и людей. Действительно, наследнику никогда, никогда не стоит высказываться в пользу перемен в присутствии живого правителя.

– Дорогой Гай, я вовсе не ищу твоего внимания в этом смысле. Я вполне счастлива со своим супругом и не хочу унижать его, меняя постели власть имущих в поисках самоутверждения.
Несмотря на эти заверения, она потянулась вперед и самым неподобающим образом поцеловала Калигулу! Он отпрянул, словно его укусили. А может, так оно и было. Увы, я слишком хорошо знаю своего брата и под изумлением и неодобрением разглядела в его глазах искры желания. Три месяца назад злой рок вырвал из его объятий прекрасную юную жену, в его сердце зияла пустота. Как же я была благодарна брату за то, что он сдержал свои желания и отстранил от себя Эннию!
– А что касается твоей судьбы, – тихо проговорила она, – то, по-моему, ты недооцениваешь себя. Я вижу в тебе величие, Гай, оно зреет и вот-вот войдет в полный расцвет.

Гай приложил палец к губам в ответ, а другую ладонь приставил к уху и прислушался. Мы с Эннией послушно ждали, и наше терпение было вознаграждено: откуда-то издалека донесся крик и растаял над морскими просторами.
– Император не сидит без дела, – с заметным отвращением проговорил Калигула. – Мы здесь одни, насколько эЭнния улыбнулась, и опять мне почудилось мелькание раздвоенного языка.
– Гай Калигула, ты очень умен. Умен и… привлекателен с самых разных сторон.то вообще возможно на острове, но советовал бы воздержаться от неосторожных высказываний.
Мой брат отступил на шаг и, встав лицом к жене префекта, взял ее за плечи. Так он держал ее несколько секунд, и у меня возникло ужасное предположение, что он собирается поцеловать Эннию. От этой мысли меня чуть не стошнило, но Гай с серьезным выражением лица произнес:
– Энния Невия, ты мажешь маслом не тот кусок хлеба. Лишь один человек в империи могущественнее твоего мужа, и это император. И уж точно не я. Мне уготована скромная судьба, так что твое честолюбие ошиблось целью.
Энния издала смешок, от которого у меня мороз пошел по коже.

Прошло почти два года – сначала под угрозой брака, а потом в его неумолимых тисках. Мы быстро узнали об уготованной нам судьбе – каждому император подобрал пару на свой вкус. С сужеными мы встретились только в день свадьбы, поскольку посетителей на Капри не жаловали. Зато на остров привезли изображения и даже раскрашенные бюсты наших будущих супругов. Калигуле досталась Юния Клавдилла, дочь одного из самых выдающихся и влиятельных сенаторов Рима. Ее бюст и портреты предполагали, что это изящная девушка, симпатичная, с маленьким вздернутым носиком, при виде которого мы все не удержались от улыбки.

В бесстрастный покой моего ума врываются новые эмоции… неистовые, пугающие.
Внезапный страх. Шок. Даже ужас. Этого не может быть!
Моя рука взмывает, чтобы отвести невидимую угрозу. Нет! Вокруг только самые близкие. Это невозможно. Подобные угрозы исходят от врагов, не от друзей. Блеск металла. В меня летит голубая норикская сталь, подсвеченная вездесущим ядовитым багрянцем. Я отшатываюсь, и лезвие, которое искало мое горло, утыкается в кость. Агония. Всплески боли и паники. В это невозможно поверить… Я в ужасе!

Мой дорогой супруг ни слова не сказал в мою защиту, а сестра рассматривала мое падение как еще одну ступеньку на своем пути к вершинам власти.
Вот так я вернулась сюда, на Пандатарию. Осень тогда только начиналась. Мать меня не дождалась, да и весь остров как будто стал другим. Теперь ты мой единственный компаньон, а земля за пределами этой виллы, ставшей моей гробницей, мне больше недоступна. Мне нельзя гулять под солнцем, смотреть на волны, ухаживать за моим садом. Кстати, ты видела его, когда тебя сюда привезли? Должно быть, он весь зарос? Я больше не ловлю коз, не варю жидкие похлебки, не пеку вязкий хлеб. И я не рублю деревья, чтобы протопить печи в термах. У меня отняли все. Мой брат, удрученный моим предательством, отправил меня на Пандатарию доживать здесь мои дни, а дядя послал сюда умирать. В этом вся разница.

В отличие от сестры, я не хотела играть отведенную мне роль и была откровенна. Когда один из приспешников дяди спросил меня, почему я почувствовала необходимость лишить брата жизни, я сказала правду: ничего подобного не делала и меня оклеветала моя сестра-ведьма. Агриппина же, подыгрывая нашему дяде, вновь стала набирать власть и влияние. Пока я падала, она карабкалась на вершину. Меня ничуть не привлекали ни власть, ни влияние.
Дядю все сильнее раздражало мое упрямство и нежелание делать то, что от меня ожидают. Тем не менее он боялся сразу наказать меня. Любое подобное действие только подтвердило бы истинность моих заявлений. Но для его распутной жены Мессалины таких ограничений не существовало. На одном из пиршественных собраний она устроила так, чтобы я оказалась в комнате наедине с писателем Сенекой. Там он целый час изводил меня скучными рассказами о театре и провинциальных развлечениях. На следующий же день по наущению Мессалины меня и Сенеку обвинили во внебрачной связи.

Геликон, бессменный телохранитель Тиберия и Калигулы, отлучившийся во дворец по какому-то делу в тот самый момент, когда его последний хозяин был убит, исчез почти сразу после восшествия Клавдия на трон. В этом созвездии смертей единственной яркой точкой стала смерть моего зятя Агенобарба. Умер он, по-видимому, от естественных причин на одной из своих сельских вилл, но я не могла не отметить, что его кончина удачно совпала с моментом, когда Агриппина перестала нуждаться в муже и его титуле. Видишь, как тонко она ведет свою игру?

Почти каждый, кто имел хоть какое-то отношение к заговору, плохо кончил. Аррунций и Азиатик, два трибуна, орудовавшие мечами в коридоре, другие люди, знавшие о планах убийства или помогавшие его осуществить, были мертвы. Не осталось никого, кто мог бы рассказать о ключевой роли Клавдия в убийстве его предшественника. Но нашлось и два исключения. Во-первых, Каллист. Этот вольноотпущенник сумел каким-то чудом сохранить свое место в императорской свите и стал исполнять при Клавдии примерно те же обязанности, что исполнял при Калигуле. А во-вторых, Виниций, чьи мечты о республиканском Риме или хотя бы о благоразумном императоре потерпели крах. Он находился в близких отношениях с Клавдием и пытался направлять его, как раньше направлял Гая. На этот раз он преуспеет еще меньше, поскольку Клавдий – жесткий человек. Рано или поздно Виниций падет. Такова судьба любого, кто подойдет к моему коварному дяде слишком близко.

Я слышала, как за моей спиной дышат Виниций и охранники.
Вот и место убийства. Ибо это не было казнью или схваткой, но именно жестокое, расчетливое убийство. На земле пятна. Их цвет не определялся в красном свечении, окутавшем весь коридор, но они темные, и я поняла, что это. Это кровь Юлиев, та, что струилась из великого Цезаря на ступенях курии в театре Помпея и из великого Гая Юлия Цезаря Калигулы на склоне Палатина. Здесь умер мой брат, окруженный людьми и совершенно одинокий.
– Я хотел, чтобы все произошло быстро, – повторил Виниций. – Так и должно было случиться. Один удар – и все кончено. Но эти животные – они не могли остановиться. От первого удара Гай ушел, и они перепугались, ожесточились, стали махать мечами как бешеные. Надо было мне взять кинжал, тогда я, наверное, сумел бы закончить все разом.
– Ты и так достаточно сделал! – зло оборвала я мужа.
В этой точке мои кошмары стали явью.

– Но он не Цезарь, – прорезался сквозь мой смех голос Виниция. – Он не строит того, что пытался создать Цезарь и что организовал Август, – республику с одним человеком у штурвала. Нет, Гай идет дальше. Твой брат станет новым царем македонской традиции. Он будет богом, которому никто не сможет возразить. Представь себе Рим, в котором император выше любой критики. Помнишь Тиберия? Представь себе, во что превратился бы Рим, если бы не было консулов или сенаторов, оберегавших империю от худших ударов его мании?
Похоже, Виниций был слеп и не понимал, как мы жили. При Тиберии все так и было. Никакие консулы или сенаторы не защищали Рим от него или Сеяна. Просто император не приезжал в Рим.

Три месяца я уныло бродила по вилле и за все это время видела всего восемь человек: двух рабов и шестерых наемников. И никто из них не проявлял ко мне доброжелательности или хотя бы интереса. Да, мое заточение здесь обеспечивает стражникам какое-никакое жалованье, но на крохотной Пандатарии они застряли только из-за меня, и их горькие взгляды не давали об этом забыть. Кошмары, ставшие уже такими привычными, что я считала их естественной частью ночного сна, после моего переезда на остров ненадолго прекратились. Их сменили странные несвязные видения. Но уже спустя неделю кошмары вернулись, и я снова проводила ночи с мечами, кровью и криками, просыпалась в поту и без сил. Тем не менее я почти обрадовалась им после тех непонятных видений. Они как будто говорили мне, что события в реальном мире никогда не сравнятся с моим воображением.

Паника сменилась взрывами смеха и аплодисментами. Сердца зрителей колотились, женщины переводили дух и утаскивали детей из-под ног шагающей армии. Император Гай Калигула победил море! А еще он тогда вновь завоевал сердца римлян. Полагаю, рассказ о представлении достиг Рима в тот же день, и вот уже те самые люди, что называли Калигулу тираном, забытым богами, теперь провозглашали его новым Александром и говорили, что он превзошел даже персидского царя Ксеркса, ведь тот смог построить мост лишь через узкий Босфор. Меж тем это было только начало. Настоящий триумф планировался позднее. Первый день стал демонстрацией мощи и был призван завоевать сердца людей, чего император и достиг самым убедительным образом. А вот второй отводился собственно для церемонии, которую для Калигулы отказались проводить в Риме. Мы снова пересекли мост, только на этот раз император в белой тоге ехал на колеснице, в полном соответствии с традициями. Колесницу везла четверка лошадей-чемпионов – по одной от каждой из четырех партий римских возниц. Их привел для триумфатора из Рима один из его ближайших помощников, упитанный Вителлий. Гай ехал словно торжествующий победу бог. За его спиной стоял мой супруг и держал над его головой венок.