Caligula

За ними шагали преторианцы в лучших доспехах и ярких нарядах, три алы конницы в белых тогах и две когорты пешей гвардии. Потом, впервые за год одетые в чистое, вымытые и красиво причесанные, ехали мы с Агриппиной. В нашем положении следовало радоваться тому, что нас не вели впереди процессии в цепях, а именно так поступали с пленниками, но ведь, как я уже отметила, Гай вовсе не стремился сделать свой триумф обычным. Агриппина попробовала было пристроить урну Лепида на пол повозки, однако преторианцы, сопровождавшие нас верхом, тут же напомнили ей, что приказ императора по-прежнему в силе и она должна носить прах Лепида до тех пор, пока не доставит его на вечное хранение в мавзолей. Сестра ужасно мучилась, пытаясь удержать тяжелую и неудобную урну, пока повозка прыгала и виляла, а я, должна признаться, наслаждалась видом ее страдания. Замыкали шествие ведущие когорты легионов с севера.

Я открыла рот, чтобы заявить о своей невиновности, но закрыла его. Нет смысла что-то доказывать. Брат мне не верил, и решение он уже принял. В своем воображении я видела, как к моему горлу подносят клинок.
– Итак, вы обе будете присутствовать там, – сказал Калигула. – Сенат не желает назначить мне триумф, а сам я не могу этого сделать, зато армия может. Та самая армия, которую вы хотели повести против меня и которую развращал ваш сообщник. – Тут и Агриппина захотела что-то возразить, но брат вовсе не собирался давать нам слово. – Тихо! – взревел он так, что сестра опешила. – Вы будете свидетелями моего триумфа в течение двух дней, после чего отправитесь из Мизена в изгнание.
Изгнание! Я похолодела от ужаса, вспомнив о том, что наша мать и брат Нерон, будучи сосланными каждый в свой одинокий мирок, умерли от голода. Неужели и меня ждет такая же судьба?
– Агриппина проведет остаток своей жизни на Понтии, на вилле, где был заточен наш возлюбленный брат Нерон, а Ливилла…

Нас вновь посадили под замок в темную каморку под присмотром мрачных преторианцев. Пока мы томились там, Агриппина опять пыталась разжечь ссору в надежде добиться для себя более комфортного содержания. Делить с ней крошечное помещение было невыносимо, однако я молча глотала все ядовитые оскорбления и провокационные намеки, изо всех сил стараясь сорвать ее план. Пусть мне противно находиться рядом с ней, но будь я проклята, если позволю сестрице в очередной раз заманить меня в ловушку и в результате перебраться в теплое, светлое жилище. На марше мои кошмары утихли, но теперь, когда нас двоих опять заперли в темноте, они набросились на меня с новой силой. Ночами я билась и металась в холодном поту, а по утрам просыпалась бледная и дрожащая.

Меня, протестующую, выволокли из главного здания крепости вместе с моей сестрой, неумолчно кричащей о том, что это я все затеяла и всех погубила. Бессердечная стерва! Еще в детстве, наблюдая за тем, как Пина плетет свои интриги и ради гребня отправляет бедную рабыню под кнут и на невольничий рынок, я думала, что связь между нами, детьми одной матери, неразрывна. Я верила, что, сколько бы судьба ни насылала на нас бед, мы всегда будем держаться вместе и помогать друг другу. Я даже пыталась облегчить Агриппине жизнь, неустанно уговаривая брата расторгнуть ее брак с отвратительным Агенобарбом.

Брат уставился на своего старинного друга. В его глазах я видела то, что творилось в его сердце. В тот день, на исходе сентября, в крепости на краю мира, сердце моего брата разбилось. После смерти Друзиллы оно треснуло и почернело, а теперь, когда Калигула узнал, что нельзя доверять никому на свете, даже семье, которую он берег и защищал в самые трудные времена, от его сердца остались лишь осколки. И по-прежнему в Калигуле не было гнева, а слезы вновь высохли. Когда он повернулся к нам, то казалось, что от него осталась одна оболочка. Потянувшись к сумке у пояса, он вытащил маленький, изящный серебряный ножик, который подарил ему Лепид шестнадцать лет назад, когда мир был совсем другим. Агриппина задрожала, стала оглядываться по сторонам в поисках выхода, но нас всех окружили преторианцы. Геликон стоял рядом с нашим братом, готовый защищать его, а преторианский центурион держал в руке меч Гетулика. Бежать было невозможно.

Тогда Гетулик щелкнул пальцами в сторону одного из писцов, и тот подбежал к нему с кипой документов. Наместник вытащил из них нужный и протянул Калигуле:
– Мой император, сам посмотри.
Даже с моего места, на расстоянии нескольких шагов, я распознала почерк Агриппины. Ее личной печати на письме не было, но я прекрасно знала ее руку, как и наш брат. Калигула уставился на документ. Потянулся за пергаментом, но так и не коснулся его.
– Убей легата, – просипел брат и оторвался наконец от стены; пройдя мимо меня вперед, он добавил: – Быстро.
Геликон встал на изготовку, и Гетулик, кинув еще один многозначительный взгляд на Агриппину, выпрямился. Прославленный клинок телохранителя вонзился в грудь бывшего легата, прошел через сердце и вынырнул из спины....

Началась мясорубка. Преторианский центурион, для которого сноровка легионеров стала сюрпризом, пытался организовать и перестроить своих людей, однако на поле боя воцарился хаос. Я забралась на повозку, откуда было хорошо видно происходящее, и с растущей тревогой следила за схваткой. Преторианцы явно уступали легионерам… Они лучше вооружены, верно, но настоящий бой видели редко, тогда как у их противников и месяца не проходило без стычки с дикими варварами на каком-нибудь заболоченном лугу. Для нас все могло обернуться не лучшим образом, если бы не один сметливый преторианец. Он как-то проскочил через линию боя и без единой царапины оказался в тылу врага. Там увидел опциона, который подгонял солдат, и сбил его с ног, а когда второй по значимости человек вражеского отряда упал на землю, в воздух взмыл и опустился преторианский гладиус

Когда мы под охраной одной центурии приблизились к сердцу крепости, из дверей главного здания высыпали солдаты и попытались перекрыть улицу. Центурион претория оглянулся на императора. В его глазах был вопрос.
Калигула присмотрелся к солдатам и пробормотал:
– Это личная охрана Гетулика. – Потом возвысил голос: – Вы нарушаете клятву, данную вашему императору! Отступите – и тогда не понесете наказания. Ведь вы – славный Четырнадцатый, вы такие же сыны Германика, как и я. Мы братья, а не враги.
В рядах легионеров возникло замешательство. Телохранители не сдвинулись с места, но лица у них были несчастные. Их центурион и его помощник, опцион, шагали вдоль строя, приказывая не отступать и готовиться к бою.
– Попробуйте убить командиров, – велел Калигула нашему центуриону. – Тогда мы не встретим сопротивления.
Центурион отдал приказы аквилиферу[8] и музыканту, и символ центурии качнулся в такт звукам медного рога. Преторианцы разом ускорили шаг и сгруппировались в голове нашей колонны. Запыленные и усталые после долгого пути, они тем не менее являли собой яркую картину. Их вооружение было лучшим из того, что можно купить за деньги, на их туники пошла чистейшая белоснежная шерсть. Они держали строй будто на смотре и производили впечатление безупречной и неколебимой силы. Легионеры, стоящие напротив, были седыми ветеранами, которые десятки лет не покидали Германии. Их снаряжение потускнело, на нем виднелись зазубрины и пятна зачищенной ржавчины. Из-за помятых щитов выглядывали грубые поношенные туники, а бородами легионеры больше походили на германцев, чем на чисто выбритых римлян. Силы обеих сторон были примерно равны.

Преторианцы двигались ровным, неумолимым валом, и мы, гражданские, просто следовали за ними и осматривались. Тут и там звенел металл скрещенных лезвий, между упорядоченными рядами казарм глухо стучали щиты, отражающие удары мечей, над постройками взлетали крики гнева, отчаяния и боли. Проходя мимо указателя на термы и грубо намалеванной карикатуры с надписью, утверждавшей, будто некто по имени Лаэтий является шлюхой, я оглянулась на внезапный шум и с ужасом увидела, как два легионера сражаются с преторианцем. Они повалили его на мощеную улицу – и тут же сами пали от мечей дюжины подскочивших гвардейцев. Преторианские гладиусы взлетали и опускались под вопли германских легионеров.

В римскую крепость Ара-Убиорум мы прибыли на исходе сентября в сопровождении примерно десяти тысяч воинов. Должно быть, сестра моя находилась во власти странных ощущений: она ехала на встречу с одним из своих сообщников в сопровождении человека, которого они договорились убить, и к тому же Аба-Убиорум был местом ее появления на свет – наш отец тогда вел кампанию в этих краях. Четверть века назад своевольные северные легионы восстали после кончины Августа, желая посадить на трон Германика, но отец остался верен Риму и отговорил воинов от бунта. Теперь все указывало на то, что они намереваются устроить мятеж против сына столь любимого ими командира.

Все две недели нашего путешествия Лепид и Агриппина, делящие повозку со мной и моим супругом, исподтишка обменивались осторожными, беспокойными взглядами и предпочитали молчать. При дворе почти сразу стало известно, что заговор раскрыли благодаря тому, что я подслушала заговорщиков, и двое интриганов в повозке посматривали на меня испытующе. Еще до отъезда из Рима я много раз подходила к дверям сестры и нашего друга, собираясь открыть им свою осведомленность об их планах и умолять отказаться от намерений и отрицать всякую причастность к заговору. Но так и не постучалась ни в ту, ни в другую дверь, потому что, во-первых, не представляла, с чего начать подобный разговор, а во-вторых – и в-главных, – поскольку боялась, что они убьют меня как опасного свидетеля. Всю поездку я просидела в напряжении, как натянутая струна.

Калигула наморщил лоб и громко фыркнул:
– Сенат? После того, что было в прошлый раз, они не посмеют.
– Не сенат, – ответила я. – Консулы.
– Максим? Корбулон? Ты ошибаешься. Или просто придумала!
– Нет, это правда! А еще старый Гетулик. Помнишь его – приятель Сеяна? Его имя я тоже слышала.
– В это невозможно поверить, – нахмурился Калигула. – Корбулон? Я женат на его родной сестре! Его семья благодаря мне станет носить императорский пурпур! И он человек чести. Ливилла, я не могу принять на веру твои слова.
– Мой император, за ней кто-то гнался, – вставил Каллист. – И она боялась за свою жизнь. Я верю ей.

Если я побегу на этот запах, то вскоре окажусь среди людей!
Но успею ли я? Не догонит ли меня Лепид раньше? Он ведь уже совсем рядом!
Я завернула за угол и чуть не упала без чувств – со всего разгона я столкнулась с каким-то человеком. Его вдавило в стену. С колотящимся сердцем, ни жива ни мертва от страха, я уставилась на него.
Каллист. У стены с озадаченным видом стоял тот неприятный вольноотпущенник, который служит моему брату. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но я опередила его и выпалила:
– Опасность… бежать… брат…

Мои молитвы были услышаны. В какой-то мере.
– Встать! – скомандовал Калигула, скомандовал негромко, но грозно, и в абсолютной тишине короткое слово прогремело словно крик; ответом ему были почти осязаемые смятение и сомнение, но никто из сенаторов не пошевелился. – Встать! – повторил приказ император, и на этот раз угроза в его тоне не оставила выбора.
Все поднялись. Позади Калигулы в зал зашли преторианцы – весь отряд, прибывший с нами. И закрыли последнюю дверь. Мы оказались взаперти, и вдруг огромный зал стал тесным и душным. Он словно сомкнулся вокруг нас, превратившись в склеп, полный народа.
– Проверьте всех. Найдите тех, на ком есть кровь, – зловеще распорядился император, и солдаты начали просачиваться сквозь стоящих людей и осматривать каждого сенатора с головы до ног в поисках обличающих красных пятен на их белоснежных тогах.

Я в ужасе смотрела, как нож метнулся к глазу брата. Гай успел уклониться, и лезвие лишь процарапало длинную линию на его лбу. От боли он вскрикнул, но благодаря инстинкту, дарованному Марсом, сумел перехватить руку, сжимающую нож, и, рывком подняв колено, переломил ее в запястье.
Потом я потеряла брата из виду: преторианцы атаковали других заговорщиков, самоотверженно прокладывая путь к своему господину. Я пробежала вдоль стены к одному из высоких окон атриума и подтянулась, опираясь локтями о каменный подоконник. С невыразимой тревогой и ужасом я смотрела на происходящее во дворе.

Император кивнул, и даже я понимала, что неблагоразумно разрушать самый надежный порт в империи только для того, чтобы облегчить судоходство.
– Что ж, тогда нужно построить новый порт.
– Э… простите, что, мой император?
Калигула нагнулся и поднял с земли кусок известняка, а потом краем тоги вытер стену театра, у которой мы стояли. Великий Август пришел бы в ужас, если бы увидел это надругательство над одеянием. Когда поверхность стены стала чистой и гладкой, брат начал по памяти рисовать карту региона.
– Вот тут Сиракузы, – пояснял он, постукивая камнем по жирной точке. – Вот пролив, в эту сторону он сужается. Но суда с востока или с юга могут подойти к берегу, не пересекая опасную часть с течениями. Например, пусть причаливают в Регии.
– Мой император, в Регии совсем маленькая гавань
– Я же говорю: надо построить новый порт. Побережье по обе стороны от Регия ровное, удобное. Регий можно расширить и сделать крупным портом. Тогда он снимет значительную часть нагрузки с Сиракуз, при этом не подвергая опасности грузы.

– Что происходит в порту? – спросил их Калигула. – Неужели это из-за игр?
Один из членов совета перегнулся через край стены, чтобы посмотреть на море, и с недоумением посмотрел на императора – он не понял вопроса.
– Я говорю про эту давку в порту.
Советник беспомощно пожал плечами:
– Просто пришло много кораблей. Нет, это не из-за игр. Тут всегда так. Ну, может, сегодня чуть хуже обычного. Что это у нас за день – третий после ид, да? Значит, до городской ярмарки два дня, к тому же в это время приходят корабли с зерном из Египта и Карфагена, а еще поставки меди с востока… И свинец из Мавретании каждую пятую неделю. У нас загруженная гавань.
Калигула озадаченно почесал голову:
– Тут так всегда?
– Ну… – протянул советник. – Иногда получше. Иногда похуже.
– Еще хуже? Как это возможно?
– Бывает, что в Африке или на востоке ведутся какие-то военные операции, и тогда к нам постоянно прибывают корабли Мизенского флота для пополнения припасов. А в те дни, когда в крупных городах проходят празднества, к нам каждый день прибывает по пять-шесть больших грузовых судов со скотом. Вот тогда тут просто хаос. Сегодня-то еще ничего…
Калигула смотрел на сицилийца так, будто не понимал ни слова:
– Но это же безумие! Ни один порт не может работать нормально в таком режиме.

Один день сменялся другим, приготовления к играм шли своим чередом, а Калигула все никак не мог по-настоящему заинтересоваться хоть чем-нибудь. Для него все затмевала память о потере нашей сестры. Но на третий день кое-что произошло. Мы стояли в верхних рядах небольшого театра и наблюдали за тем, как в соседнем гимнасии шла подготовка к играм. Точнее, Лоллия и Лепид дотошно обсуждали какие-то скучные мелочи, а мы с братом разглядывали порт с другой стороны. С нами были три члена городского совета, но они держались чуть поодаль в знак почтительности. И разумеется, вокруг театра расположились германские телохранители императора и целый отряд преторианцев.
– Какое оживление в порту, – заметила я. – В Остии куда спокойнее.
Брат кивнул, но при этом нахмурился, изучая движение судов в большой гавани под нами. Это была та самая гавань, где когда-то знаменитый Архимед применил свое гениальное оружие – гигантский коготь – для уничтожения кораблей Римской республики. Падение города стало поворотной точкой в войне с Карфагеном.