Caligula

– Я стою в сердце круга из отважных и сильных людей, – говорил император. – Вот Геликон, который верно служил старому тирану и ни разу не оступился, служа мне. Вот германцы, мои телохранители, которые всегда хранили мне преданность. Вот преторианская гвардия, которая очистилась от влияния порочных префектов и стала надежной, верной силой – это лучшие люди Рима. А вот легионы, которые пришли со мной сюда, на этот мост, и неизменно следовали голосу своей совести, даже в опасности, и когда их продажные командиры подбивали их в Галлии на измену, они остались верны своему орлу, Риму и императору. Эти слова были встречены неуверенным молчанием. Вряд ли легионерам понравилось напоминание о заговорах и мятежных речах, которые едва не привели их к бесчестью. Тем не менее они ждали продолжения. Со своего места я не могла видеть Калигулу или его свиту, но легко представила себе лицо брата, пока он прикидывал, что говорить дальше. Странное чувство юмора Гая нередко било мимо цели – не подвело бы оно его и на этот раз!

Потом Гай встал и произнес речь, обращенную к армии. Как ни силен был его голос, услышать его могли только ближайшие к центру когорты, но Калигула все предусмотрел. Через определенные интервалы на мосту расставили рабов, выбранных за их вокальные данные, и они эхом повторяли каждое слово императора. Так речь брата долетела до каждой пары ушей.
– Дети мои, – заговорил он звучным голосом опытного оратора, – ибо кто истинный отец для армии, как не я… Раздался приличный случаю одобрительный рев. Я, сидящая в стороне от всех тех, кто имел хоть какое-то значение, размышляла над иронией судьбы. Маленький Сапожок-Калига, тот самый мальчик, который когда-то ходил в походы с легионами отца, теперь стал их командиром, и они относятся к нему так же, как к великому Германику. Его триумфальная речь была обращена к ним, а не к жителям городов по обоим берегам залива и не к собравшимся зевакам.

Около часа потребовалось на то, чтобы пройти по лодкам от берега до берега. Можно было бы быстрее преодолеть три мили, ведь для опытных легионеров это не расстояние, однако Калигула не спешил: зрелищность в данном случае была важна не менее результата. Когда голова колонны подошла к Путеолам, музыканты вновь задули в сигнальные рожки, и армия вдруг побежала. Казалось, что легионеры собираются атаковать город. Последнюю четверть мили они, тяжело топая по мосту, скандировали в такт шагам: «Им-пе-ра-тор!» – и потрясали оружием. Паника вспыхнула в рядах зрителей, от страха они попрыгали в воду. А потом, когда армия целиком сошла с моста, а ее голова добралась до каменной пристани Путеол, раздался новый сигнал музыкантов, солдаты остановились так же внезапно, как перед этим побежали. Император со своими людьми медленно промаршировал через Путеолы к месту стоянки, оборудованной заранее. Народ был ошеломлен. Рим рос и выживал благодаря своей армии, величайшей в мире, но большинство римлян видели разве что стычки бандитов да городские когорты. Мало кому довелось наблюдать легион на марше и уже тем более идущий в атаку. Калигула разыграл для своих подданных действо, подобного которому они и помыслить не могли. Он показал им мощь Рима во всей ее смертоносной и невероятной славе, а управлял ею он, император, как воспетые Гомером герои былых дней.

Свой триумф он отмечал верхом, а не на колеснице, как было принято в Риме. В конце концов, его триумф был военным, а не гражданским, а кроме того, Калигула вовсе не хотел, чтобы с ним в повозке ехал раб и напоминал ему, что император – обычный смертный, как того требовали правила церемонии. Ибо если Гай Калигула еще не один из богов, то уж точно полубог, готовый с ними посоперничать. Он бросил вызов могущественному Нептуну и сковал путами неукротимого владыку морей. За спиной императора шествовала триумфальная колонна, и первыми в ней шли три ближайших сподвижника Калигулы: Виниций, мой муж, одетый как военачальник в пурпур, золото и бронзу, чего я ранее не видела; Антиох, смуглый царь Коммагены, в греческом боевом снаряжении и высоком фригийском шлеме, похожий на тень Александра; Юлий Агриппа в забавном наряде из традиционных еврейских одежд и римских доспехов. Эта странная троица еще более подчеркивала особый характер шествия. Римлянин, грек и еврей; двое светлокожих и один смуглый; блондин, шатен и черноволосый – даже если бы кто-нибудь специально пытался собрать представителей разных культур в свите Калигулы, вряд ли бы у него получилось лучше.

– Я принял решение о том, как с вами поступить, – далеким чужим голосом произнес брат, и сердце мое учащенно забилось. Прошло уже больше года с тех пор, как раскрыли неудавшийся заговор и нас с сестрой посадили под замок. Меня мучили кошмары, я была обречена на унылую, полную лишений жизнь, но тем не менее находила какое-то утешение в том, что по крайней мере жива и относительно здорова. А также еще теплилась надежда на милосердие. При виде сурового лица брата эта надежда немедленно погасла, и я поняла, что какую бы судьбу он ни уготовил мне, она неотвратима и вот-вот свершится. Я затаила дыхание. Сестра же лишь фыркнула.
– На самом деле решение было принято еще на вилле под Римом, и я мог сразу привести его в исполнение. Однако скоро состоится триумф в честь моих побед в Германии. А поскольку именно в Германии с вас сорвали маски и раскрыли заговор с участием командира моих германских легионов, будет уместно, если вы обе станете свидетелями моего триумфа.

Спустя несколько недель мы вновь оказались на марше, однако теперь в настроении людей чувствовалось нечто новое. Если на север они шли неохотно, страшась неопределенности, что ждала их впереди, то на этот раз армия излучала оптимизм и бодрость. Избавленные от ноши и стыда, Первый и Двадцатый до блеска начистили доспехи, высоко подняли штандарты и горделиво печатали шаг. Выброшенные ими камни и ракушки остались лежать вокруг виллы нашей матери, а вместо них Калигула раздал легионерам по сто денариев каждому. Император может купить верность легионов, одаривая их почестями, но только звонкое серебро гарантирует ему их искреннюю привязанность.

– Что?
– Это письмо. У нее почерк совсем как мой. Мы же учились у одного наставника. Я даже подменяла наши работы, настолько похоже мы писали. Ливилла написала письмо. Я вообще не хотела в этом участвовать, но она и Лепид – они втянули меня – втянули по уши – я не знала, как выбраться… Они угрожали маленькому Луцию. Я больше не вынесу этого!
И Агриппина упала на колени, сотрясаемая рыданиями. Я не могла вымолвить ни слова и только молча смотрела на нее.
Вдруг я почувствовала на себе тяжелый взгляд. Обернувшись, я увидела, что на меня смотрит брат.
– Она лжет, – проговорила я.
– Ливилла сказала, что нужно сбросить балласт! – выкрикнула Агриппина между притворными всхлипами. – Сказала, что нельзя доверять Корбулону и Гетулику. Потому и пришла к тебе. Выдала их, чтобы уберечь нас. Гай, ты не представляешь, насколько она вероломна!
Все еще не в силах вымолвить и слова, я перевела взгляд на сестру. Что вообще происходит? Я не верила тому, что видели мои глаза и слышали мои уши.
– Вы обе? – тихо спросил Калигула. – Обе?
– Гай… – начала я.
– Что произошло с моими сестрами, которые жили у нашей бабки?! – выкрикнул в отчаянии брат. – С теми сестрами, которые вместе со мной ужасались тому, как коршуны Рима рвут плоть наших братьев и родителей? Которые выжили со мной в самые страшные дни империи и стали мне ближе, чем когда-либо? Что произошло с нашей семьей? Со славными детьми Германика? Когда мы превратились в таких же людей, которых когда-то боялись?
– Гай! – снова попыталась я, но меня не было слышно за театральными рыданиями Агриппины.
– Уведите их, – выдавил мой брат.

Лепид удивленно заморгал, когда мой брат резко вскинул вторую руку. В следующий миг славный серебряный нож перерезал нашему другу детства горло. Он захрипел. На ране вздулись розовые пузыри, а затем хлынула кровь. Лепид пытался сказать что-то, но с его губ вместо слов срывались алые капли. – Раз Риму нужна новая кровь, – прорычал Калигула, – то пусть получит ее.
Взгляд Агриппины метался между белым, ошарашенным лицом Лепида и неподвижным телом Гетулика в багровой луже. От ужаса ее глаза чуть не выскакивали из орбит.
– Гай, только не спеши с выводами! Что бы ни сделали эти двое, я ни при чем, ты сам это знаешь. Ведь я твоя сестра!
– Агриппина, я всегда знал, что ты опасный и очень коварный человек, но такого не предвидел. – Поднеся к глазам серебряное лезвие, он стал завороженно следить за ручейками крови, стекающими по яркому металлу.
– Письмо написала Ливилла! – неожиданно выпалила сестра.
В недоумении я уставилась на нее, и наш брат тоже.

Гай шагнул вперед и протянул свободную руку к Лепиду, почти просительно:
– Ты мой друг. Самый старый друг. Мы с тобой были близки, как братья.
– Значит, ты глупейший из глупцов! – отрезал Лепид, хотя в голосе его слышался надрыв: нелегко дались ему эти слова.
Меня трясло. Несмотря на тесные семейные узы, я не особенно удивилась тому, что моя опасная сестра настолько расчетлива и использовала мужа для рождения наследника, а затем пошла против брата ради трона для своего сына. Но чтобы наш самый близкий друг поднял нож на Калигулу только лишь из-за того, что мог потерять свое право на преемственность? Нет, тот Лепид, которого я всегда знала, не был способен на такое.

У ворот все выглядело так, будто контроль над крепостью установлен мирно, однако внутри стен ситуация осложнилась. Едва мы двинулись по улице по направлению к главному зданию в центре, как прозвучал сигнал тревоги и отовсюду стали сбегаться люди Четырнадцатого Парного. Префекты претория обменялись с императором краткими репликами, и преторианцы разбились сначала на две группы и затем на меньшие подразделения. Наводнив крепость, они вынудили легионеров – порой с помощью меча – оставаться на месте.

Я занервничала. То, что в Риме я сочла весьма разумным решением, здесь вдруг стало казаться нелепой затеей. Как мне удастся сохранить анонимность сестры и нашего друга? Если только Гетулик не поможет мне, услужливо вспоров себе живот мечом, Гай велит пытать его до тех пор, пока не будут названы все имена. А значит, и имена Лепида и Агриппины. То есть все шло к тому, что место рождения нашей сестры станет и местом ее смерти. И как поступит брат со мной, когда поймет, что я скрывала от него имена тех, кто собирался его убить?

– Да, мой император. – Центурион поклонился Калигуле и затем Гальбе. – Намес… Гетулик в главном здании.
Калигула одобрительно кивнул ему и обратился к Гальбе:
– Займись устройством когорт, всадников и претория. Представься трем здешним легионам и объясни им, что теперь они твои люди и что каждый, кто откажется подчиняться, к вечеру будет висеть на кресте.
Гальба кивнул, отсалютовал и немедленно начал раздавать приказы прибывшим с нами командирам различного ранга. Как только наши военные части стали расходиться по выделенным для них местам стоянки, а Гальба отправился принимать командование над германскими легионами, император повел остатки нашей колонны – гражданских лиц и один отряд преторианцев – внутрь крепости.
Ара-Убиорум резко отличался от разросшегося и хаотичного Могонциака. Это был строгий, серый военный лагерь, а вся обслуга обитала в деревеньке на почтительном удалении от его стен. Именно здесь жил наш отец во время службы в Германии, и Агриппина родилась в том самом здании, куда мы направлялись.

Император прервал его – деловито и, что стало для меня неожиданностью, по-военному:
– Достаточно. Распорядись, чтобы для стражи и моих когорт разметили стоянки. Оповести тех старших командиров, которые здесь присутствуют, что с этого момента они подчиняются Сервию Сульпицию Гальбе, поскольку… – При этих словах он указал на стоящего рядом с ним всадника – рослого человека с вытянутым лицом, длинным носом и крутыми скулами. – Поскольку Гальба отныне является легатом Августа пропретором[7] , наместником Германии. Утром я произведу смотр войск, пусть все подготовятся. А сейчас скажи, где мне найти бывшего наместника Гетулика.
Центурион нахмурился, но не удивился, отметила я про себя, а значит, легионы догадывались о каких-то незаконных деяниях со стороны своего командующего.

Что бы ни затевал Гетулик, его легионы, по-видимому, не были готовы к нашему приезду – или же не захотели восстать. Колонна остановилась перед открытыми воротами Ара-Убиорума. К императору поспешно подошел дежурный центурион и низко поклонился. При всей своей почтительности выглядел он встревоженным, что не вязалось с внешностью закаленного в боях вояки. Центурион поприветствовал Калигулу, пожелал ему приятного пребывания в Германии и в Аба-Убиоруме и выразил сожаление о том, что старшие командиры и сам легат не знали о прибытии императорских войск, а не то они бы…

Почти немедленно мы тронулись в путь – в Германию, чтобы предать суду третье лицо из триады заговорщиков (по крайней мере, так считал брат). У меня болела душа при мысли о том, что сразу вслед за его повозкой, купаясь в роскоши, едут еще два предателя. Калигула настоял на том, чтобы с ним отправились все ближайшие родственники и придворные. На север поехали Геликон, Каллист и Протоген, а также я с Виницием, Лепид и Агриппина, два префекта претория – Стелла и Клемент, – старый вояка Гальба, почти весь преторий и отряд всадников. Двигались мы стремительно, насколько это возможно для армии, причем преторианцам пришлось оставить свое боевое снаряжение в Риме и ехать налегке.

Калигула велел, чтобы у Корбулона забрали его меч – бесценный клинок, подаренный ему еще Тиберием, – и поместили в храм Марса-Мстителя. Там же вскоре оказался и меч Максима, который вытащили из еще не остывших внутренностей самого консула. Виниций довольно бестактно заметил, что того и гляди в каждом храме в Риме окажется по свидетельству того или иного заговора против моего брата, – он вспомнил об окровавленной тоге в храме Божественного Цезаря. Но оружие, поднесенное Марсу-Мстителю, – это не память о предательстве, а обращение ко всему миру, как и клятва брата добавить к паре мечей еще и меч Гетулика.

Однако быстро выяснилось, что их роль была второстепенной. Брат пытался выудить у меня хоть какие-то сведения о том, кого мне удалось подслушать, но я утверждала, что ничего не видела – только слышала голоса, которые не смогла идентифицировать. Как ни велико было раздражение Калигулы, тут он оказался бессилен. Он не сомневался в том, что главные заговорщики на свободе, и он чуть не приказал пытать Корбулона, и только слезные мольбы жены удержали его от этого. Таким образом, оставался лишь один человек, который мог бы рассказать императору какие-то новые подробности заговора, и это был Гетулик.

Несмотря на нелепость нашей встречи, он, по-видимому, понял меня и, крепко схватив за запястье, бегом потащил куда-то по боковому коридору. Спустя два поворота Каллист нырнул в маленькое помещение, втянул меня следом и бесшумно закрыл дверь. Я хотела спросить, где мы, но он приложил к губам палец в призыве хранить молчание. И вот так, стоя бок о бок в темной каморке без единого окна, мы слушали, как мимо двери простучали шаги Лепида, смолкли в конце крытой галереи, а затем потопали куда-то вбок. Наконец все стихло. Тогда я вырвала свою руку из хватки Каллиста и повернулась к нему. Он никогда мне не нравился, но, судя по всему, только что спас меня от смерти.
– Госпожа, – прошептал он, – кто это был?
– Заговорщик. Мой брат в опасности. Можешь отвести меня к императору?
Не прошло и четверти часа, как Каллист ввел меня в великолепный зал. Гай стоял у широкого окна своей новой пристройки и наблюдал за оживленной суетой на Форуме.