Conclave

Ломели одевался неторопливо, размышляя над священной природой каждого элемента, пытаясь приблизиться к Богу.
Он продел руки в алую шерстяную сутану, застегнул тридцать три пуговицы от шеи до щиколоток — по одной на каждый год жизни Христа. На поясе повязал муаровый кушак, назначение которого состояло в том, чтобы напоминать об обете безбрачия, проверил, как висит кончик с кисточкой, — должен доходить до середины левого бедра. Потом надел через голову тонкое белое льняное рочетто, которое наряду с моццеттой являлось символом его судейской власти. Манжета на две трети состояла из белых кружев с цветочным рисунком. Завязал бантиком ленточки у себя на шее и подтянул рочетто, чтобы оно опускалось чуть ниже коленей. Наконец, надел моццетту — алую накидку длиной до локтя.
Вытащив из прикроватный тумбочки свой наперсный крест, поцеловал его. Иоанн Павел II лично подарил ему этот крест в ознаменование отзыва его из Нью-Йорка на должность секретаря по связям с иностранными государствами. К тому времени болезнь Паркинсона зашла у папы страшно далеко, руки тряслись так, что, когда он попытался передать крест, тот упал. Ломели отстегнул золотую цепочку и заменил ее шнурком из красного с золотом шелка. Он пробормотал обычную молитву для защиты («Munire digneris me...») и повесил крест на шею рядом с сердцем. Потом сел на край кровати, вставил ноги в поношенные черные кожаные туфли и зашнуровал. Осталось только одно: биретта алого шелка, которую он надел на пилеолус.

— Теперь мы пасторским попечительством отцов кардиналов должны попросить Господа дать нам нового папу. И в этот час мы прежде всего должны помнить веру и обещание Иисуса Христа, когда Он сказал избранному Им: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного». До сего дня символом папской власти остаются два ключа. Но кому их доверить? Это самая важная и священная обязанность, какая когда-либо выпадала на долю каждого из нас за всю жизнь, и мы должны молить Господа о той любовной помощи, которую он всегда оказывал Своей Святой Церкви, и просить Его помочь нам сделать правильный выбор.

Безбрачие не стерилизовало и не разочаровало его в противоположность бытующему на сей счет светскому мнению относительно священников, напротив, сделало его сильным, состоявшимся. Он представлял себя воином в рыцарской касте: одиноким неприкосновенным героем, выше обыкновенных людей. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». Он не был наивным человеком. Знал, что такое желать и быть желанным как для мужчины, так и для женщины. И все же никогда не поддался физическому влечению. Одиночество стало его гордыней. И только когда ему поставили диагноз «рак простаты», начал размышлять о том, что пропустил в жизни. Потому что кем он стал сегодня? Уже больше не рыцарь в сияющих латах, а бессильный старик, ничуть не более героический, чем какой-нибудь обитатель дома престарелых. Иногда он спрашивал себя, какой во всем этом был смысл. Душевные боли по ночам проистекали теперь не от похоти, а от сожаления.

— Взгляните на эту столовую, декан. Отметьте, как мы подсознательно, инстинктивно объединились по родному языку. Мы, итальянцы, расположились здесь, ближе всего к кухне. Очень разумное решение. Испанцы сидят там. Англоговорящие ближе к стойке регистрации. Но когда мы с вами были мальчишками, декан, и Тридентская месса [33] все еще была литургией для всего мира, кардиналы конклава могли общаться друг с другом на латыни. Но потом, в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, либералы решили, что мы должны избавиться от мертвого языка, чтобы облегчить общение. И что мы видим теперь? Оно только усложнилось.
— Это может быть верным применительно к узкому кругу конклава. Но вряд ли то же самое можно сказать о Римско-католической церкви.
— Католической, что означает «вселенской», но как Церковь может быть вселенской, если она говорит на пятидесяти языках? Язык — дело важное. Из языка рождается мысль, а из мысли — философия и культура. Шестьдесят лет прошло со времени Второго Ватиканского собора, но уже сегодня католик в Европе — совсем не то, что католик в Африке, или Азии, или Южной Америке. Мы стали конфедерацией в лучшем случае. Вы оглядите этот зал, декан, посмотрите, как язык разделяет нас даже за такой простой едой, и скажите мне, разве мои слова не верны?
Ломели не стал отвечать. Он пришел к выводу, что речь его собеседника абсурдна, но был исполнен решимости сохранять нейтралитет. И потом никто никогда не знал: серьезно ли говорит Тедеско или подначивает собеседника.
— Могу только сказать, Гоффредо, если таковы ваши взгляды, то моя проповедь станет для вас серьезным разочарованием.
— Отказ от латыни, — настаивал Тедеско, — в конечном счете приведет к отказу от Рима. Помяните мои слова.
— Да ладно вам... это уже слишком, даже из ваших уст!
— Я говорю абсолютно серьезно, декан. Люди скоро начнут открыто спрашивать: почему Рим? Об этом уже начали шептаться. В доктрине или Священном Писании ничего не сказано о том, что папа должен находиться в Риме. Он может поставить трон святого Петра в любом месте на земле. Наш новый таинственный кардинал, кажется, из Филиппин?

Служба называлась «Pro eligendo Romano pontifice» («К избранию римского понтифика»), и ее цель по давней традиции состояла в том, чтобы определить качества, которые требуются от нового папы. На памяти живущего поколения такие проповеди неизменно влияли на избрание. В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году кардинал Антонио Баччи составил описание идеального, с точки зрения либерала, понтифика («Пусть новый Викарий Христа построит мост между всеми уровнями общества, между всеми народами...»); это описание практически было дословным портретом кардинала Венеции Ронкалли, который и стал папой Иоанном XXIII. Пять лет спустя консерваторы испытали ту же тактику в проповеди, произнесенной монсеньором Амлето Тондини (радостные аплодисменты, которыми был встречен «папа мира», должны быть подвергнуты сомнению), но это лишь спровоцировало такую ответную реакцию умеренных (которые сочли, что эта проповедь — пример дурновкусия), что лишь способствовало обеспечению победы кардинала Монтини.