Маньяк Гуревич

Жизнеописание маленького Сени с не по годам богатым воображением - как это обычно и бывает у Дины Рубиной - неотрывно от портрета самой страны. Советское детство и советское прошлое может быть, конечно, весьма скромным в плане каких-то бытовых удобств или технически средств, но каким ярким оно все-таки было по пережитым впечатлениям!

Поездки в Вырицу, где Сенины родители снимали - нет, не дачу целиком - всего лишь летнюю веранду, вылазки в Литву, где мама закупалась качественным трикотажем, а еще ведь бывали золотые деньки, когда родители брали сынишку к себе на работу, что на долгие годы вперед фактически предопределило судьбу мальчика: мама работала гинекологом, а папа - психиатром...

Медицина...Загадочное для многих, но близко-понятное для Сени слово, в основе которого всегда было желание помогать другим. Сеня, которого никто и никогда не понимал ни из родных, ни из друзей, ни из просто знакомых (что в каком-то смысле и послужило, наверно, причиной для клички "маньяк":) - всем он казался каким-то чудным и странным, не от мира сего (про таких у нас обычно говорят: "Тебе что, больше всех надо?!") На удивление, он оказался прекрасным врачом. Он ведь умел не только лечить, он умел прежде всего сострадать своим больным (кто-то, возможно, сочтет за слабость, но мне милосердие всегда кажется признаком подлинной силы...)

То был первый крутой поворот его жизненной программы - когда он выбрал психиатрию в качестве главного дела своей жизни. Вторым таким - и весьма неожиданным к тому же - поворотом стала эмиграция в Израиль. С ней связано много баек, смешных и не очень. У Дины Ильиничны всегда получается невероятно убедительно и необыкновенно трогательно, да и сам роман - биографического толка...

4/5, забавно-трогательно, неоспоримо жизненно и в каком-то смысле поучительно: никогда не пытайтесь менять себя в угоду окружающим. Обязательно найдется тот, кто по достоинству оценит ваши странности и чудачества. А люди...люди разные бывают...

Сначала очень понравилось, примерно первые 50 стр.
Чудесный авторский слог, яркие образные сравнения и т. д., всё в фирменном стиле автора.
Но постепенно стало скучно и однообразно.
Было совершенно не интересно что-же дальше будет с Сеней в его школьном детстве.

Сюжетная нитка жизни: раннее детство, школа, юность и последующие этапы становления.
На эту нитку бусинами нанизаны истории из жизни в эти моменты.
Таких историй множество у каждого.
Не конкретно таких конечно.
Милые, но чужие семейные воспоминания и детские шалости никогда меня не привлекали.
Своих хватает, причём не менее забавных.

Значительная часть детких историй у нас с главным персонажем книги практически противоположная.
Например детские ёлки я терпеть не могла.
Тяготы еврейской школьной жизни - тоже не трогали, у нас в школе вроде не было такого.
Дальше пошли байки с работы фельдшером на скорой.
Если честно, тоже не прониклась.

Жизнь в эмиграцуии мне также абсолютно не близка.
Более того, совершенно не поняла причины отъезда.
Веть потеряли намного больше, чем приобрели и жизнь стала значительно хуже.

Чужие ностальгические воспоминания отзываются в душе только если совпадают с собственными.
Но здесь как раз оказался противоположный случай.

НО! Это всё мои личные тараканы и исключительно моё восприятие.
А в целом книга отличная. С чудесным языком и юмором.
Роман будет близок и понятен ровесникам автора.
Особенно тем, кому близка еврейская тема и уехавшим из страны в 90е годы.

Мат.. это вообще было неожиданнов совокупности с красотой слога.
И если в книге одна из букв заменена многоточием, то в аудиоверсии автор читает без купюр.
Не то чтобы это здесь не уместно, но удивило.

В этой книге так много меня, что даже немного страшно. И дело тут, собственно, не в сходстве с главным героем (ну где я, а где Сеня Гуревич!), а в том, что то многое, что меня так отчаянно волнует, то, что гулко отзывается внутри и делает счастливой, и заставляет утирать слезу, и горит, и болит надсадно - рассыпано здесь, между строк. Ты только ходи, собирай эти драгоценные камушки словно героиня какой-то забытой сказки, смейся и плачь.

В предисловии к своему роману Дина Ильинична написала, что в страшный год пандемии, когда горечи и боли и так хватало сполна, ей отчаянно захотелось написать о трогательном, хотя и нелепом в чем-то герое. Создать образ человека любящего, порядочного, а на каких-то поворотах судьбы смелого и даже странного, отчего тот не раз заслужил бы от окружающих прозвище «маньяк». Знала бы еще мой любимый автор тогда, что пройдет совсем немного лет и уже другие обстоятельства судьбы разделят всех нас на таких вот отчаянных чудаков и иных, принудят пусть и частично, но оттого не менее болезненно пройти путем доктора Гуревича…
Впрочем, искать общие черты и всматриваться в книгу, как в зеркало, совсем необязательно. Можно ведь и просто, без затей, поддаться очарованию поистине завораживающего текста и взглянуть на этого замечательного маньяка издалека… Сперва увидеть насмешливого мальчугана Сеню-Сенечку, отпрыска еврейской семьи, в которой сам контраст нравов родителей-врачей предопределил ребенку нескучное существование. Иначе и быть не могло, когда растешь между женской консультацией и психбольницей, а детство проводишь в открытом и любознательном мире прилюдных драм и мордобоев, трагических судеб, увлекательных похорон, веселых поминок и распахнутых во все стороны детских глаз. Все мы родом из детства, а потому с младых лет и до скромной залысины на макушке Сеня был прописан в своих фантазиях, любил и оберегал женщин, но работал с сумасшедшими.
Мелькнут перед читателем годы зеленой еще Сениной юности, полной забавных выходок и первых «цыплячьих» потерь, задавших на годы вперед вкусовые пристрастия, и школьные годы чудесные, когда незаурядный характер стал причиной всеобщего внимания… А оно, это школьное внимание, такая странная штука - скачет как мячик для пинг-понга - от любви к ненависти, от девичьего восхищения к регулярным побоям от менее восторженных одноклассников. Ну а вот, родись Сеня другим человеком, как бы еще научился стоять за себя и за того, кто любим, до последнего, до содранных кулаков и десятидневных больничных? Как познакомился бы со своим другом-Голиафом, Валеркой Трубецким? Едва ли бы тот другой задался бы целью разобраться в еврейском вопросе и понял бы со всей безысходностью, что пересмешники-то, может, и уйдут из школы в ПТУ, но в воздухе не растворятся…
А за школьной скамьей случится педиатрический, тяжелая, но и незабываемая работа в скорой и в неотложке, первые уроки выживания в медицинской среде от врача, ловеласа и виртуозного чечеточника доктора Гольца, трудный выбор стези на ординатуре… И, видит бог, хорошо, что Сеня Гуревич решил лечить человеческие души, а не помогать им явиться на этот свет! И когда на краткий жизненный миг ему покажется, что он не удел, в отстающих рядах, без опыта и без ясной цели, появится Катя, столь удивительно похожая на мать… Но это после, а тогда, на заре знакомства, такая покинутая, такая остро нуждающаяся в тепле, заботе и надежном плече рядом. Появится, чтобы пойти вместе с ним рядом, плечом к плечу через годы, через всю ту хтонь, что уготовила жизнь. Этот путь ведь порой так просто и не преодолеть, если твою ладонь не сжимает столь же крепко другая, родная. Катина, Сашина, Женина… Судьба подскажет имя.
Впервые Гуревича назовет маньяком старый литовский парикмахер, когда юный шалопай умудрится попасть ему прям под машину, предварительно измазавшись в лаке для ногтей. Второй раз это досадное прозвище прозвучит на лекции по психологии, когда в ответ на оскорбление, студент-медик намекнет взъевшемуся ни за что, ни про что преподавателю, что знает про его алкоголизм (ибо сам того же отвозил в спецприемник). Будет и третий раз, и последующие, со сменой лиц и жизненных эпох. Такие «звания» с наскоку не присваиваются, конечно. Оно прилипнет столь ж крепко, сколь и извечный вопрос без ответа о том, что стоит считать нормой, если в бренном мире едва ли не каждый «немножечко того».
А я, ныне девочка с юга, но вообще по любви и на веки вечные - с севера, буду наблюдать за Гуревичем, смеяться, утирать слезу и чувствовать себя в тексте как дома! Потому что ты можешь принять едва ли не самое сложное решение в своей жизни и стоять на своем, но во сне видеть Питер… А он, мой родной, посматривал на меня тут с каждой страницы. Мелькал парадными и дворцами, зажимал в объятья дворов-колодцев, тревожил острым воспоминанием о Петроградке, исхоженной вдоль и поперек Ботанического сада и в сердце застрявшей так, что никак уже больше не выудить и не забыть. Притихшая Лавра и кружевной Витебский вокзал, лодочки в Парке Победы и Капелла на Мойке, Павловск и Царское Село. Я гуляла по строчкам, но на деле по собственным воспоминаниям, того гляди застучат каблуки по брусчатке…
Ну а после было очень больно. Почти осязаемо и невыносимо. Потому что случился Израиль, новая жизнь, одиночество и боль эмиграции, когда из дипломированного специалиста Гуревич превратился чуть ли не в нищего побирушку с протянутой рукой. Когда привычный бег по кругу стал более невозможен, когда оседлую жизнь не вернуть и ты готов выбирать пинцетом сорняки из йогуртовых стаканчиков под проливным дождем, ночевать с открытой в ночь дверью кабинета в ожидании сумасшедших бедуинов, сходить с ума, опекая престарелого безумца неделю, чтобы было на что прокормить Катю и своих мальчишек. Словом, кто знает немногим больше, тот все поймет. У меня же на моменте Сениных мытарств в новой стране произошел какой-то срыв, ведь годы идут, а пути спасения все не зарастают…
Можно ли рассказать о смешном и страшном одинаково красиво? Можно, если ты Дина Ильинична Рубина… А потому словесная красота будет виться виноградной лозой в воздушном слоге! А потому столько чудесных живописных закорючек будет в каждом образе! Что и вовсе непривычно, но юмору и подстрочной иронии здесь просто не будет конца, и похоже, я готова признать, что «Маньяк Гуревич» - самый насмешливый и самый оптимистичный роман среди прочитанных мной у автора. Ну а какие здесь могут быть сомнения, если одни только уменьшительные суффиксы деда Сани заставляли меня хохотать до непривычной икоты?! А чего стоили выпускные покатушки на венецианских гондолах, обнаружившие перед всеми одноклассниками слабость Сениного вестибулярного аппарата! Просто в голос в половину двенадцатого ночи! Попробуйте со мной после такого поспорить, что жизнь Гуревича - не сплошная беспрерывная трагикомедия!

Когда-то давным-давно, когда в этом мире все было иначе, в большом «Буквоеде» на Невском проспекте я отстояла огромную очередь, чтобы получить автограф любимой Дины Ильиничны. Смущенная в принципе тем, что крохотная мечта сбылась, я только и смогла тогда выдавить из себя «Спасибо за Ваши книги!». Сейчас я бы поблагодарила отдельно и за Сеню Гуревича. За то, что он получился таким, каким и был задуман. Трогательным, порядочным, отважным, бесконечно любящим, разглядевшим связь времен и еще раз напомнившим мне, что эта жизнь, удивительная, подчас невозможная, горькая и сладкая, продолжается. И у штурвала стоим мы. Только мы.

P.s. Иногда счастье обретает простые до странности черты. Например, приходит к тебе в виде понимания, что там, дома, далеко-далеко, эта книга ждет тебя на книжной полке.

Та божечки… Шо той жызни…

Два с половиной моих напряженных дня, связанных с болезнью всех моих детей (бывает), были окрашены красками этой книги (Дина Рубина написала "проклятая пандемия"). Я читала её, находясь рядом с бредящим в жар сыном, потом, на утро, слушала, хлопоча по дому, читала на ночь и слушала снова, сидя в машине и направляяясь по делам.

Книга совсем не о маньяке, порою грустная, вызывающая слёзы, а иногда резкие смешки, история жизни одного замечательного ленинградского рыжего мальчонки -- впечатлительного, живого умом и с трепетным сердцем, мыслящего фантазийными сотрудничающими образами, интеллигентного еврея.

Я была окружена любовью его семьи, в которой не было идеальных, но была идиллия.

Нас, русских, где только не "не любят". (Эта простая истина прописана и в книге). Чего только не насочиняют (некоторые вещи -- правда). И евреев тоже не любят. Чего только не говорят! Никогда не пойму юдофобов. А ведь какой хороший, отзывчивый доктор Шмуель Маркович! И в начало "лихих девяностых" и его унес из холодных краев ветер эмиграции. Как и тысячи, тысячи других... Правильно ли поступила его Катя, ведя мужа к этому переломному поступку от вполне реальных посягательств на жизнь любимого идиота, или нет -- прочтете сами. И не пожалеете, конечно.

«Выйду утром в сад босиком, – сказал жене с мечтательной слезою в голосе, – сорву лимон с дерева…»
«С твоей изжогой только лимоны жрать на голодный желудок!» – отозвалась Катя."

Я тоже так бываю резка со своим потомком Омара Хайама. А что нам, зачем этой чужой восточной томности и намеков, не вихляющих чистосердечных женщин не переделать, надев на их умные головы парик или хиджаб. Поначалу мой супруг таращил в гневе глаза и ужасался, потом привык и сейчас благодарен Богу, что рядом есть сильное плечо "декабристки".

Я согрешу, если напишу только о детских воспоминаниях и о байках врачевателя. За каждым великим мужчиной есть женщина...
Ах, Катя-Катенька-Катюша. Не зря, думаю, имя такое дала писательница своей карамелеглазой героине. Имя -- надежда на выживание. Имя -- поддержка. Как Катюша в артилеррии. Ты стала надежным столбом, к которому привязал свой слабый хвостик воздушный шарик Шмуель Маркович, ты являешься корнем дерева семьи Гуревича, их оплот и железобетонный фундамент. И он прожил всю жизнь держа её сильную руку и не боявшись упасть в пропасть. Интеллигентный мальчик и шустрая девчушка. Еврей и русская с цыганской щепоткой в бабьей крови -- замечательная семья витающего в облаках романтика-психиатро-терапевта и верной, более приземленной материалистки-спасительницы.
Вот так и есть в жизни -- две противоположности всегда притягиваются, как плюс и минус в магнитном законе о полюсах.
Катя была скажем так, копией волевой свекрови, Гуревич был продолжением своего милейшего отца-подкаблучника (тут это явный плюс), члена Пушкинского общества, и отдельное спасибо Дине (простите за фамильярность, это я от симпатии) за то, что она оживила слова Александра Сергеевича. Всегда в тему. Вот уж памятник нерукотворный.

Ну да, я не критик, на сию писанину вдохновляют эмоции от прочитанного, у писательницы есть некоторые милые повторения, и это её почерк. Я читала "Одинокого пишущего человека", про "свекольные пальцы и попу лесенкой"; её "Бабий ветер", где мелькнуло что-то вроде "воздушный шар, что вставал над пейзажем, подобно мужскому кхе-кхе" (обхохоталась тогда) и "обгрызенную, в швах, ягодицу негритянской жены". Смелая писательница, мне теперь нравится эта проза, напоминающая Севелу, говорящая нотами из под-пальцев Шолома Алейхема и его неунывающих неудачников. И нравится, что она увековечила себя в вагонетке-библиотеке, что в пустыне Израильской.

Шутки в сторону.

Эмигранты -- тема тяжелая, но такая родная.

Спасибо, что в прочтении о мытарствах в полусумасшедшем обществе (сюжетно -- в психически нездоровом) где как проклятому, приходилось трудиться за булку Бородинского семье, и я почти не ощутила боли, что очень часто бывает при прочтении прочих книг. Цель создательницы достигнута. Столько судеб -- благодарных и неблагодарных, видел Семен Маркович по жизни. Несправедливости и бесчеловечности, угрюмых дней и тяжелых дней. Он видел души в законченном алкоголике и сбрендившей старухе. Проявлял доброту даже когда не нравилось (это высшая мера человечности -- побороть себя и проявить великодушие). Вот и не верь теперь в Высшие силы, что хранили медика, пока тот носился по заплесневелым закоулкам родного города или восточным бедуинским трущобам уже на родине далеких предков и собственных внуков.
И столько "Щастя", голопопого детского, и солидного возмужавшего я испытала вместе с героем. И он совсем не псих, даже если пытался им быть иногда. Даже не верится -- А как он не сошел с ума?

Здесь бы мне рекомендовать больше людям семейным. С нашими, старомодными устоями. Или тем, чьим идеальным существованием мечтается быть в браке. Или тем, у кого были роскошь (которой не было у меня) -- как единое целое это отец и мать, или бабушка и дедушка. Или тем, кто скучает по былым временам...
Вы будете раздумывать о глобализации и технобуме, о детстве тогда и сейчас. Было голодно и не шикарно, но с очагом...

Я совсем стыд потеряла, как прямой Гуревич. Поумнею ли? Наверное, в старости, когда порывы угаснут, как в конце книги. А пока скажу другим, возомнив себя прибалтийской Тосей из "щикарного Ростова" (чьи веселые рейтузы, как радужные пони, будут всплывать в волнах и тучах бурной жизни героя) :

-- Это ж щасте! Берите, не отказывайте себе в удовольствии от теплой, душевной книги! Потолкует Вам за Гуревича! Та божечки… Шо той жызни…

После "Наполеонова обоза" что-то долго не мог приступить к Рубиной. Казалось, что для чтения её книг необходим какой-то особенный настрой, специфическое мироощущение, которое у меня было раньше, во время чтении её трилогий "Канарейка", "Люди воздуха", "Обоз", и которое я утратил сейчас, в это нелегкое во многих аспектах время.
"Маньяка Гуревича" я добавил в прочтению сразу после его выхода, но начал читать только сейчас, случайно.
Со временем геологи-литераторы, разбирающие и систематизирующие прозу первой четверти двадцать первого века наверняка выделят в напластованиях тонкую специфичную прослойку — ковидный роман. Причём относиться к этому субжанру будут не только книги про ковид, но и книги, написанные в ковидную пору локдауна. Брендон Сандерсон, например, накатал аж четыре внеплановых романа, сидя взаперти. Дина Рубина подарила нам "Маньяка Гуревича":

Ну и что Вы думаете? Таки да. Таки крайне сентиментально, до комка в горле.
Казалось бы, что особенного — советское детство советского мальчика. Но это Рубина! Какой слог, какое внимание к атмосфере и мелочам. Эпоха встаёт, как живая. Сеня Гуревич, сын мамы-гинеколога и папы-психиатра, вроде бы поколением постарше, чем я, но застой на то и застой, что отличить семьдесят второй от восемьдесят второго очень непросто.
Как и всегда у Рубиной, нас ждут зарисовки о характерах, особенностях и судьбах всех персонажей — от главных до эпизодических. И это прекрасно. Кому-то такая детализация претит, а для меня оживляет мир книги. Веришь, что вокруг не строчки-статисты, а живые люди, по краешку судьбы которых прошёл автор.
Первая часть книги — школьные годы чудесные в поздние семидесятые, начало восьмидесятых. Юность.
Вторая — работа в скорой. Молодость.
Третья — карьера психиатра. Начало взрослой жизни.
Четвертая — алия и обустройство на новом месте. Зрелость.
Пятая — дети, внуки, счастливая старость.
И каждая из частей украшены, как ёлки игрушками и гирляндами, таким количеством вставных историй, что за ними большую часть времени не видно сюжета. Да и какой сюжет — обычная жизнь обычного человека. Странного, но доброго.
Интонационно, неизвестно, кстати, сознательно или нет, автор мимикрирует под стиль старой, утомлённой, но благородной дамы. Лексически это выражается в повторе какого-то слова в начале предложения: "Разные, разные лица сопровождали его дни – ну и ночи, конечно." Какой-то даже былинностью веет от этого, ветхозаветностью. Нет, злоупотреблений этим приёмом нет — всего раза три-четыре на том, но всегда обращает внимание на себя.
Гуревич, живущий свою сумбурную, но вполне обычную жизнь, кажется несколько блёклым на фоне персонажей трех моих любимых трилогий Рубиной (см. начало отзыва), у которых драма, надрыв, приключения, несчастная любовь. Возможно, так и задумано. Герой и его переживания становятся ближе.
При этом Рубина так психологична, что несколько раз откладывал книгу, размышлял, вспоминал, грустил, чуть не плакал. Даже несколько злился на писательницу, укоторой так мастерски получается выбивать меня из равновесия самыми обыденными зарисовками. Возраст.
В одной из последних глав подача историй перешла на совсем уже тысячеиоднаночный уровень — рассказчик последовательно проваливался вглубь на четыре, по-моему слоя.
В финале — счастливая, сентиментальная, злезливая старость, самое её начало.
Действительно, душеспасительная история, своими интонациями и ритмом возвращающая душевный покой и уверенность, что всё будет хорошо.
Читать людям обоих полов, но только тем, кому за сорок пять, раньше не надо, не проникнитесь.
10(УМИРОТВОРЯЮЩЕ)

Ненадолго я рассталась с Диной Ильиничной. Обещала прочитать "Наполеонов обоз" или "Русскую канарейку" - но добралась до "Маньяка..."
Очень непривычное было ощущение. Первое, что я отметила... Вот уж никогда не думала, что буду предъявлять к этому претензии, но... В общем, это - линейка. Жизнь отдельно взятого героя - Сени Гуревича - с рождения и до самых до седин. Почему он маньяк - я так немного и не поняла. Ничего особо кровавого и кровожадного герой не совершал. Скорее он - человек немного не от мира сего, неприспособленный и слишком тонко чувствующий. Как жалеемых мной зверьков леммингов природа создала, чтобы их кто-то кушал, так и своего героя автор создала, чтобы - на нем кто-то срывался и бил... Конечно, я не могла не проникнуться таким героем - хотя иногда он прям сам нарывался, особенно в школе.
Второе наблюдение со знаком "минус" - текст непривычно плотный и тяжеловесный. Обычно я могу сказать о текстах Рубиной (например, о так называемой "Трилогии о людях воздуха"): "Ничего не понятно - но очень интересно". Здесь же я бы сказала: да все понятно и - довольно тяжело. Возможно, просто посыл и герой такие - стремящиеся к земле.
После детства Гуревича, озаренного - вечной борьбой и контрой и ролью козла отпущения - начинаются трудовые будни. Когда мама гинеколог, а папа психиатр - как-то других путей даже в мыслях не возникает.. Хорошо еще мама отговорила от гинекологии, ибо:

Поэтому - сначала Гуревич ездит на скорой. И - эта часть ну очень напоминает Михаил Веллер - Байки скорой помощи (сборник) . А потом - становится психиатром - и эта часть ну очень напоминает Максим Малявин - Записки психиатра, или Всем галоперидолу за счет заведения . Нет - истории забавные и интересные, я такие люблю. Особенно запомнились две: про утонченную светскую даму, которой периодически... поступали сигналы, что некие силы будут воздействовать на ее разум - и она моментально впадала в психоз и надевала кастрюльку на голову. Или про поэта Николая Шемякина (вымышленного - но стихи, помещенные в книгу, принадлежат другу автора и довольно хороши), который медленно умирал от сифилиса, и - благодаря безжалостности бюрократической машины - делал это в госбольницах. Да - мне нравятся такие "случаи из практики" - когда это тематические сборники, и ради них все писалось. Но - не когда это центральная часть романа Рубиной...
После случаев из практики наступил - переезд в Израиль. А вместе с ним - веселые и не очень истории приработков. Феерическая, конечно, история с Аарончиком и кастрюльками (кастрюльки - рулят!) или практика в богом забытом поселке... Ну и - колесо жизни совершило круг. Конец, конечно был очень трогательный - я даже пустила небольшую слезу - но того ощущения прикосновения к чему-то сакральному и выдающемуся - не возникло. Читала я уже историю про излишне находчивых солдат и собачку: автору она все еще кажется фееричной, мне - все еще не очень.
Что-то взяла скептический тон. Добавлю ложку меда к книге. За что я могу автору простить все - стиль и владение русским языком. Для всех эпитетов и выражений у меня не хватает памяти, заметок и цитат. И

И

Забыла сказать, что до Израиля действие книги происходит - в Петербурге. И

Сразу же понятно, что тут происходит) И

Мат - не без этого. Но - он настолько на своих местах, что это называется: "Как говорится - так и пишется".
Не лучшая книга, чтобы начинать знакомство с автором. Нет в ней полюбившегося мне света, полета, легкости пера. Какая-то немножко библейская история (в конце даже есть ремарка: "Гуревич - как библейский праотец Авраам...") об одном человеке. Очень необычном или очень даже обычном - решать читателям. (Обложка больше отражает происходящее в книге, чем название).

На самом деле, это было не очень похоже на большинство последних романов Дины Рубиной. И маньяк-то из Гуревича не сильно маньячный получился, потому что весь нелепый какой-то, и слишком эмпатичный, чувствительный, да и медицинские байки я привыкла слушать всё же не из уст Дины Ильиничны. Хотя, надо сказать, что поскольку я книгу слушала, всяческие медицинские истории производили впечатление именно что автором лично наблюдавшихся. Рубина исполнитель весьма органичный, так что ей даже в этом случае почти веришь))

Вообще, благодаря тому, что книгу я слушала в машине, у меня возникло ощущение, что это со мной просто ездила сама Рубина, и рассказывала про своего знакомого, Семёна Гуревича, про его детство и медицинское студенчество, про работу в психиатрии, про любовь к Пушкину и, самое грустное, про эмиграцию, про неприкаянность и неукорененность, даже с вымечтанными лимонами во дворе... и вот если про детство, про утренник в Доме композиторов, поездки в Вырицу и в Литву, про израильские мытарства и выросших детей - это были её собственные, рубинские истории, то вот медицинские байки звучали как пересказы чужого. Забавные, безусловно, в чем-то горькие... но явно пересказы чужого! Или я просто медицинских историй устами врачей слишком много перечитала?

Отдельного внимания заслуживают израильские зарисовки. Вот тут, конечно, много личного, и лично увиденного, и из рассказов знакомых почерпнутого... и эта часть книги - далеко не такая смешная, хотя и здесь Гуревич постоянно вляпывается в какие-то нелепые ситуации, но уже нет в них лёгкости, потому что эта страна ещё домом не стала, а та - уже за порог выбросила. И множество необычного для нас - в Израиле вполне норма. Впрочем, и там "не всё так однозначно", потому что и люди - слишком разные, и у культуры - множество противоположных граней. Не зря ведь противопоставляют жителей Тель-Авива и Иерусалима как практически полюса планеты. Это для нас они все просто евреи, а там, внутри - столько отличий!

В общем, книга про Семёна Гуревича - это и про страну нашу, с отражением истории в человеческих судьбах, и про медицину, и про конкретного "маньяка" - человека, который всё воспринимает слишком всерьёз, и слишком близко к сердцу, и про нелегкую жизнь эмигранта в жаркой стране на берегу моря. Тут и грустно, и весело, и мудро, и поверхностно. Посидели, поговорили. Иногда - даже про самых незнакомых людей так интересно рассказано, а иногда - кажется, где-то это уже было. В общем, как наша жизнь складывается из отдельных дней, так и эта книга - из небольших эпизодов. Кому и какие из них пойдут на пользу - не берусь судить. Но автор умеет рассказывать...

Сначала лечит Бог, а потом врач, но кто не благодарит врача, не благодарит Бога. Труженик достоин награды. Ум и руки врача творят богоугодные дела.

Преподобный Гавриил Самтаврийский

Светофоры, дайте визу,
Едет «скорая» на вызов.

«Песня врача скорой помощи»
А. Розенбаум

Светофоры, дайте "визу", на вызов едет студент (уже почти врач!) Семен Маркович Гуревич.
Стать врачом ему было предначертано судьбой: мама - гинеколог в женской консультации, папа - терапевт в психиатрической больнице. Оба врачи от Бога, маниакально преданные профессии. А папа мальчика не менее маниакально был предан великому А.С. Пушкину, что также не могло не повлиять на личность подрастающего Сени Гуревича.
Личность Сени от рождения была тонкой и впечатлительной, ранимой и нежной.
Может и не зря папа считал его психику «почти пограничной»?
Фраза «Ну ты, Гуревич, маньяк!» неотступно сопровождала Сеню по жизни.
Сеня остро реагировал на несправедливость и подлость, был сентиментальным и патологически честным, по его же собственному выражению, он влезал в любую лужу, чтобы вытащить оттуда избитого алкаша в трусах и галстуке.
Только маньяк может в новогоднюю ночь везти в приемный покой старушку с инсультом (у коллег уже «пробка в потолок» (с), вот-вот раздастся бой курантов).
Маньяком бедного борца за справедливость Семена Гуревича называли и в школе, и в институте, и в Ленинграде, и в Тель-Авиве.
Это слово слышал он и в ленинградском роддоме, и в израильском кибуце.
Даже собственная жена этим грешила (ревнив Сеня был маниакально!).
Ну разве нормальные люди бывают такими?

Кроме «маньяка» Гуревича в романе есть еще два полноправных главных героя – Ленинград и медицина.
Именно поэтому мне безумно интересно было бы узнать мнение об этой книге Александра Яковлевича Розенбаума, по многим статьям биографии схожего с главным героем (ленинградец, еврей, врач).

Александр Яковлевич, а доктор Гуревич в составе образцовой, лихой Первой гвардейской подстанции случайно не числился?

Дина Ильинична написала ровно то, что пообещала в предисловии - очень терапевтичный текст для замученного последними четырьмя годами читателя. Не «соберись, тряпка», не «Бог терпел и нам велел» и не «27 пунктов как надо к себе нежно», а, как бы, усадила в кресло, налила чаю и просто рассказала - так, как она умеет - историю человека, рожденного где-то в конце 60-х. Не золотого мальчика, не гения-математика, быстро сообразившего, как оседлать новые возможности и не жутко жизнью обделенного, который вопреки всему куда-то пробивается. А просто среднего ребенка из средней семьи. И как оно - взрослелось и жилось в СССР, потом в перестроечной РФ, а потом в эмиграции, когда все заново, включая научиться говорить.
И хорошее и плохое и смешное и грустное - жизнь. Никаких нравоучений, но правило «делай, что должно и пусть будет, что будет» работает. Всегда заботься о близких и никогда не будь свиньей. И все в конце концов сложилось. Не идеально, но самое главное - любовь, дети, внуки, душевное спокойствие - все получилось.
Одна из главных функций хорошей литературы - дать ощущение, что ты не один такой, и точно ты не первый и не последний кому выпали интересные времена.
Закрываешь книгу с желанием жить, а это сейчас дорогого стоит.

Дина Рубина прекрасна во всякую пору, однако Новый год и Рождество время для которого ее проза словно специально создана. Как диккенсов святочный  рассказ со множеством злоключений, какие случаются с хорошими людьми, но заканчивается все счастливо. Дарит ни с чем не сравнимое ощущение уюта, когда вокруг мороз, слепящий снег, и пусто, как в пустыне, у нас же радость, детский смех, горят дрова в камине.

И не суть, что начавшись в широтах, где изразцовая печь актуальна, заканчивается в зимнюю пору, в местности, привычной скорее к жаре, чем к холоду. Главные зимние праздники - это не то, что снаружи, а то, что внутри. "Маньяк Гуревич", как вы, без сомнения, догадались, вовсе никакой не маньяк в обыденном значении, но один из персонажей галереи рубинских образов, несущих в мир тепло и свет, делая существование чуть более приемлемым.

И в этом смысле все они отчасти маньяки, все бесчисленные герои писательницы, а творец Дина Ильинична плодовитый, из тех немногих, кто на протяжении десятилетий стабильно радует поклонников своими прекрасными книгами. Затеявшись вспоминать рубинских героев, открывших  новое понимание музыки, живописи, пантомимы, фотографии - можно увязнуть  на многие часы в одном только перечислении.

А каковы ее города: Ташкент, Самара, Прага, Алма-Ата - они тоже словно бы оживают на страницах, такие узнаваемые, такие недостижимо прекрасные. И мы усаживаемся вновь в двухместную машину времени (за рулем автор), совершаем сентиментальное путешествие, пренебрегши советом Геннадия Шпаликова никогда не возвращаться в прежние места. В новом романе такое место Ленинград детства и юности героя.

Он прекрасен, этот на камнях из камня построенный город, с его площадями, дворцами,  памятниками и музеями, в которых Сеня Гуревич, не в пример большинству сверстников, бывает - спасибо родителям. Хотя семья медицинская: мама гинеколог,  папа психиатр, что не мешает ему быть маниакально увлеченным пушкинистом (у Рубиной все лучшие герои одержимы, только не демонами а дэймонами, если вы понимаете разницу).

Семья, детство, отрочество, юность, учеба, женитьба и любовь (в такой последовательности), медицина, эмиграция, горький хлеб чужбины, постепенное вхождение в жизнь новой страны, которая становится землей обетованной и прекрасная осень патриарха. А поверх всего бесчисленное множество баек, порой забавных, чаще грустных, иногда невероятно смешных. И это неизменно обаятельная черта Рубиной-рассказчицы.

Отличный роман для чтения в рождественские каникулы. Теплый, светлый добрый.