Фокион и Катон

Дру­зьям, упре­кав­шим его [Фокиона] за то, что он защи­щал в суде како­го-то него­дяя, он отве­тил, что люди порядоч­ные в помо­щи не нуж­да­ют­ся.

...народ куда боль­ше боит­ся и гну­ша­ет­ся тех, кто зло­употреб­ля­ет вла­стью из наг­ло­сти, нена­ви­сти, гне­ва или стра­сти к раздо­рам.

На мой взгляд, все-таки воз­мож­но... чтобы чело­век, как и вино, был разом и при­я­тен и резок, и, напро­тив, встре­ча­ют­ся люди, кото­рые на чужой взгляд — сама при­вет­ли­вость, но в выс­шей сте­пе­ни непри­ят­ны для тех, кто свя­зан с ними непо­сред­ст­вен­но.

Один из его про­тив­ни­ков на государ­ст­вен­ном попри­ще, ора­тор Демо­сфен, ска­зал: «Афи­няне убьют тебя, Фоки­он». — «Да, — под­хва­тил Фоки­он, — если сой­дут с ума, а тебя — если обра­зу­мят­ся».

«Трус отпра­вил­ся на вой­ну, но, услы­шав кар­ка­нье воро­нов, оста­но­вил­ся и поло­жил ору­жие. Потом сно­ва под­нял его и про­дол­жал путь, но воро­ны сно­ва закар­ка­ли, и он опять оста­но­вил­ся. В кон­це кон­цов он вос­клик­нул: “Кри­чи­те себе, сколь­ко вле­зет, — меня вы все рав­но не съе­ди­те!”» -(Эзоп, притча "Воин и вороны").

...он [Фокион] пом­нил, что сама Афи­на — боги­ня и вой­ны и граж­дан­ско­го устрой­ства, тако­ва она по сво­ей боже­ст­вен­ной сути, так име­ну­ет­ся и сре­ди людей.

...Фоки­он желал усво­ить сам и воз­ро­дить к жиз­ни обы­чаи и пра­ви­ла Перик­ла, Ари­сти­да, Соло­на, счи­тая их совер­шен­ны­ми, посколь­ку эти­ми пра­ви­ла­ми охва­ты­ва­лись обе сто­ро­ны государ­ст­вен­ной жиз­ни. К каж­до­му из этих трех мужей каза­лись при­ло­жи­мы сло­ва Архи­ло­ха:

"Был он вои­ном храб­рым, слу­жи­те­лем бога Аре­са,
Муз пре­лест­ней­ших дар тоже был ведом ему".

...одно-един­ст­вен­ное сло­во, один кивок достой­но­го мужа вну­ша­ет столь­ко же дове­рия, сколь­ко тыся­чи хит­рых умо­за­клю­че­ний и гро­мозд­ких пери­о­дов.

А Демо­сфен, ни во что не ста­вив­ший всех про­чих ора­то­ров, когда с места под­ни­мал­ся Фоки­он, обык­но­вен­но шеп­тал дру­зьям: «Вот нож, направ­лен­ный в грудь моим речам».

Подоб­но тому как цен­ная моне­та обла­да­ет очень высо­ким досто­ин­ст­вом при очень малых раз­ме­рах, искус­ство крас­но­ре­чия — это, ско­рее все­го, уме­ние в немно­гом выра­зить мно­гое.

Зенон гово­рил, что фило­со­фу, преж­де чем про­из­не­сти сло­во, над­ле­жит погру­зить его в смысл, и речи Фоки­о­на в немно­гих сло­вах заклю­ча­ли глу­бо­чай­ший смысл.

Ведь бес­спор­но, что храб­рость храб­ро­сти рознь — как в Алки­виа­де и Эпа­ми­нон­де, и точ­но так же здра­во­мыс­лие здра­во­мыс­лию — как в Феми­сток­ле и Ари­сти­де, и спра­вед­ли­вость спра­вед­ли­во­сти — как в Нуме и Аге­си­лае.

...оба [Фокион и Катон Млад­ший] были порядоч­ны­ми людь­ми и государ­ст­вен­ны­ми мужа­ми.

Катон, хотя от кор­ми­ла его оттес­ни­ли, и он, постав­лен­ный у пару­сов и кана­тов, лишь помо­гал дру­гим, обле­чен­ным боль­шею вла­стью, дол­го был неодо­ли­мым пре­пят­ст­ви­ем для судь­бы: чтобы низ­верг­нуть суще­ст­ву­ю­щий государ­ст­вен­ный строй, ей при­шлось при­бег­нуть к помо­щи дру­гих лиц и выдер­жать тяже­лую и затя­нув­шу­ю­ся борь­бу, при­чем рес­пуб­ли­ка едва не вышла победи­тель­ни­цей — бла­го­да­ря Като­ну и Като­но­вой доб­ле­сти.

Его [Катона Млад­шего] отечество, в про­ти­во­по­лож­ность Афи­нам при Фоки­оне, не было на краю гибе­ли, но все же жесто­ко стра­да­ло от бури и неисто­вых волн.

...он [Катон Млад­ший] разде­лил участь не в срок поспев­ших пло­дов: ими охот­но любу­ют­ся, дивят­ся на них, но не едят, — вот так же и Като­но­ва при­вер­жен­ность ста­рине, явив­ша­я­ся с таким опозда­ни­ем, в век испор­чен­ных нра­вов и все­об­щей раз­нуздан­но­сти, стя­жа­ла ему ува­же­ние и гром­кую сла­ву, но поль­зы ника­кой не при­нес­ла, пото­му что высота и вели­чие этой доб­ле­сти совер­шен­но не соот­вет­ст­во­ва­ли вре­ме­ни.

Цице­рон гово­рил, что Катон [Младший] дей­ст­во­вал так, слов­но жил в государ­стве Пла­то­на, а не сре­ди выро­див­ших­ся потом­ков Рому­ла...

Он [Катон Млад­ший] был совер­шен­но неспо­со­бен ни увлечь тол­пу, ни при­об­ре­сти ее любовь и мало чего достиг, опи­ра­ясь на рас­по­ло­же­ние наро­да.

Управ­ле­ние людь­ми, кото­рые быва­ют настро­е­ны дру­же­люб­но к вла­стям и ока­зы­ва­ют им мно­же­ство важ­ных услуг, если вла­сти, в свою оче­редь, дей­ст­ву­ют не одним лишь наси­ли­ем, но ино­гда усту­па­ют доб­ро­воль­но пови­ну­ю­щим­ся, идут навстре­чу их жела­ни­ям, а затем сно­ва наста­и­ва­ют на сооб­ра­же­ни­ях обще­ст­вен­ной поль­зы, — такое управ­ле­ние не толь­ко спа­си­тель­но, но и до край­но­сти слож­но, ибо вели­чие, как пра­ви­ло, несов­ме­сти­мо с уступ­чи­во­стью.

...государ­ство, тер­пя­щее бед­ст­вие, слиш­ком мало­душ­но и, по сла­бо­сти сво­ей, слиш­ком изба­ло­ван­но, чтобы выне­сти откро­вен­ные речи, хотя в них-то оно как раз боль­ше все­го и нуж­да­ет­ся, ибо иных воз­мож­но­стей испра­вить поло­же­ние не суще­ст­ву­ет.