Фокион и Катон

Еще до сво­его вступ­ле­ния в долж­ность Катон мно­го раз при­хо­дил на помощь Цице­ро­ну, кото­рый был тогда кон­су­лом и выдер­жи­вал частые бит­вы с про­тив­ни­ка­ми, меж­ду про­чим — помог ему успеш­но завер­шить самое вели­кое и слав­ное из его дея­ний — борь­бу про­тив Кати­ли­ны.

...гроз­ный и страш­ный на ора­тор­ском воз­вы­ше­нии или в сена­те, когда дело шло о защи­те спра­вед­ли­во­сти, он [Катон] в осталь­ное вре­мя бывал со все­ми бла­го­же­ла­те­лен и при­вет­лив.

[Узнав, что Метелл Непот возвращается в Рим, чтобы добиваться консульства, Катон сказал]:

«Раз­ве вы не пони­ма­е­те, что Метелл опа­сен уже и сам по себе сво­им без­рас­суд­ст­вом, а теперь, вер­нув­шись по замыс­лу и по жела­нию Пом­пея, он гроз­но обру­шит­ся на государ­ство и все при­ведет в смя­те­ние? Нет, сей­час не вре­мя для путе­ше­ст­вия и отды­ха, нуж­но либо одо­леть это­го чело­ве­ка, либо погиб­нуть слав­ною смер­тью в борь­бе за сво­бо­ду».

...глав­ная сила три­бу­на — в пра­ве запре­щать, а не дей­ст­во­вать само­му, и если реше­ние одоб­ря­ет­ся голо­са­ми всех три­бу­нов, кро­ме одно­го, верх берет этот един­ст­вен­ный несо­глас­ный голос.

Мно­гие убеж­да­ли Като­на искать долж­но­сти народ­но­го три­бу­на, но он не счи­тал разум­ным употреб­лять сопря­жен­ную с нею огром­ную власть в обыч­ных обсто­я­тель­ствах — ведь и силь­ное лекар­ство, гово­рил он, при­ме­ня­ют лишь в слу­ча­ях край­ней необ­хо­ди­мо­сти.

Ведь он [Катон] посвя­тил себя государ­ст­вен­ным делам не ради сла­вы или нажи­вы и не по воле слу­чая, как неко­то­рые дру­гие, но избрал государ­ст­вен­ное попри­ще, счи­тая его наро­чи­то пред­на­зна­чен­ным для чест­но­го и порядоч­но­го чело­ве­ка, в твер­дом убеж­де­нии, что обще­ст­вен­ным нуж­дам сле­ду­ет уде­лять боль­ше вни­ма­ния, чем уде­ля­ет пче­ла сво­им сотам.

В более позд­ние вре­ме­на Пом­пей, убедив­шись, что Катон неиз­мен­но и с непо­ко­ле­би­мым упор­ст­вом про­ти­во­дей­ст­ву­ет его без­за­кон­ным начи­на­ни­ям, стал при­ме­нять все­воз­мож­ные улов­ки, чтобы поме­шать Като­ну явить­ся в сенат...

Пока­зав граж­да­нам каз­на­чей­ство, очи­щен­ное от плу­тов и недо­ступ­ное для них, но, вме­сте с тем, пол­ное денег, он [Катон] убедил рим­лян, что и воз­дер­жи­ва­ясь от неспра­вед­ли­во­сти, государ­ство может быть бога­тым.

...вся­кое мздо­им­ство лег­ко нахо­дит для себя пред­лог и оправ­да­ние. -(Катон).

Вос­хи­ща­ясь нрав­ст­вен­ной высотой Като­на, он [Помпей] горя­чо хва­лил его и во вре­мя само­го свида­ния, пере­ме­жая похва­лы с лас­ко­вы­ми при­вет­ст­ви­я­ми, и еще горя­чее — поз­же, за гла­за, так что теперь уже все при­сталь­но наблюда­ли за Като­ном, диви­лись в нем как раз тому, что рань­ше вызы­ва­ло пре­зре­ние, раз­мыш­ля­ли о его крото­сти и вели­ко­ду­шии.

Когда Катон при­шел в Эфес и явил­ся к Пом­пею, чтобы при­вет­ст­во­вать его — стар­ше­го года­ми, намно­го пре­вос­хо­див­ше­го его само­го сла­вой и сто­яв­ше­го тогда во гла­ве несмет­но­го вой­ска, Пом­пей, увидев Като­на, не остал­ся на месте, не поз­во­лил себе при­нять его сидя, но бро­сил­ся навстре­чу, слов­но к кому-нибудь из самых вли­я­тель­ных людей, и подал ему руку

Под­лин­ная, нелож­ная жаж­да доб­ле­сти воз­ни­ка­ет лишь из глу­бо­чай­шей пре­дан­но­сти и ува­же­ния к тому, кто пода­ет в ней при­мер; про­сто хва­лить достой­ных людей, не любя их, — зна­чит почи­тать их доб­рую сла­ву, не вос­хи­ща­ясь самою доб­ле­стью и не желая под­ра­жать ей.

...чем яснее пости­га­ли они [при­вер­жен­цы и почи­та­те­ли] бла­го­род­ство его поступ­ков, тем гор­ше ста­но­ви­лось им при мыс­ли, что под­ра­жать Като­ну они не в силах.

Глядя на сво­их совре­мен­ни­ков и нахо­дя их нра­вы и при­выч­ки испор­чен­ны­ми и нуж­даю­щи­ми­ся в корен­ном изме­не­нии, Катон счи­тал необ­хо­ди­мым во всем идти про­ти­во­по­лож­ны­ми путя­ми: так, видя все­об­щее увле­че­ние ярко-крас­ной тка­нью, сам стал оде­вать­ся в тем­ное.

Неуто­ми­мо зака­лял он [Катон] и тело, при­учая себя и в жару и в моро­зы ходить с непо­кры­тою голо­вой и во вся­кое вре­мя года пере­дви­гать­ся толь­ко пеш­ком.

...одна­жды кто-то из при­я­те­лей ска­зал ему: «Катон, люди пори­ца­ют твое мол­ча­ние». — «Лишь бы они не пори­ца­ли мою жизнь, — отве­чал Катон. — Я нач­ну гово­рить лишь тогда, когда буду уве­рен, что мне не луч­ше было бы про­мол­чать».

Он [Катон] упраж­нял­ся и в ора­тор­ском искус­стве, видя в крас­но­ре­чии сво­его рода ору­жие и счи­тая, что уче­ние о государ­стве, точ­но так же как любой боль­шой город, долж­но быть бое­спо­соб­но.

[Катон Млад­ший] боль­ше все­го инте­ре­са про­яв­лял к уче­ни­ям о нрав­ст­вен­но­сти и о государ­стве: неудер­жи­мо, слов­но по наи­тию свы­ше, стре­мясь ко вся­кой доб­ро­де­те­ли, он осо­бен­но горя­чо полю­бил спра­вед­ли­вость — пря­мо­ли­ней­ную, не знаю­щую усту­пок ни по снис­хо­ди­тель­но­сти, ни по лич­но­му рас­по­ло­же­нию.

...согла­сие про­ще все­го най­ти там, где сла­бее все­го спо­соб­ность сомне­вать­ся.