Storia della bambina perduta

Она всю жизнь верила в мощь вещей, которые, как выяснилось, ничего не стоят: культуры, литературы, книг. Сегодня я понимаю, что она, так много повидавшая, такая взрослая, только в те дни окончательно распрощалась с детством.

Она сказала, что с того дня у нее не выходит из головы, что наше существование переполнено физикой, астрофизикой, биологией, религией, душой, мещанством, пролетариатом, капиталом, работой, зарплатой, политикой, бесконечным количеством прекрасных и ужасных слов, хаосом внутри и хаосом снаружи.

Это была её любимая игра: сначала она вся такая милая и ласковая, а потом толкнет тебя легонько, ты пошатнёшься и разобьешься вдребезги.

«А кто тебе сказал, что у жизни должен быть смысл?»

Литература стала моим ремеслом и, как любое ремесло, начала меня тяготить.

– У меня работа такая: соединять одни факты с другими при помощи слов. В итоге все кажется связным и логичным, даже если на деле это не так.
– Но если в реальности никакой логики нет, зачем делать вид, что она есть?
– Чтобы навести порядок.

...раз я умею приводить в порядок слова, смогу навести порядок и в своей жизни.

Книги пишут для того, чтобы тебя услышали.

Нельзя проливать чужую кровь, а потом требовать соблюдения своих прав.

Но если в реальности никакой логики нет, зачем делать вид, что она есть?

«Я с детства знала, что люди умирают, но никогда не думала, что и со мной это случится. Да мне и сейчас не верится».

“People are never happy alone.”
“Better alone than in bad company,” he answered.

“The world has returned to its place.”

She replied teasingly:

“What place?”

Good grammar, good syntax. An explanation ready for everything. And such great skill in logic: this derives from that and leads necessarily to that. The game is over.

The depressed don’t write books. People who are happy write, people who travel, are in love, and talk and talk with the conviction that, one way or another, their words always go to the right place.

I talked about how, to assert myself, I had always sought to be male in intelligence — I started off every evening saying I felt that I had been invented by men, colonized by their imagination — and I told how I had recently seen a male childhood friend of mine make every effort possible to subvert himself, extracting from himself a female.

I remembered the thousands of odious things we had gone through and I let the solidarity regain force. What a waste it would be, I said to myself, to ruin our story by leaving too much space for ill feelings: ill feelings are inevitable, but the essential thing is to keep them in check.

Evidently what in the fiction of the story serves in all innocence to reach the heart of the reader becomes an abomination for one who feels the echo of the facts she has really lived.